его страстное внимание, даже грязное. Я делал вид, что сопротивляюсь, что не такой. Но внутри уже знал правду. Тот случай с братом Лизы не просто сломал меня. Он распечатал. Вытащил наружу то, что я боялся в себе признать. Желание быть подчинённым. Желание быть нужным такой вот, грубой, животной силе.
И вот круг замкнулся, железный и тесный, как ошейник. Школу я кое-как закончил, будто протискиваясь в щель. Остался дома. Сидел на шее у мамки, и её взгляд из усталого стал откровенно брезгливым. Я был обузой, живым напоминанием о какой-то её ошибке, дырой в семейном бюджете, который и так трещал по швам. А отчим Борис... Борис доебывался по любому поводу. Не просто пилил он чуял слабину. Я сам себя так вёл: не рычал в ответ, не лез в драку, как раньше. Я съёживался, отводил взгляд, голос ломался на высоких нотах. Я вёл себя не как обиженный пацан, а как... как испуганная девчонка. Разве что не манерничал манеры были от безысходности, а не от игры. Мои дни были порочным кругом из трёх точек: кровать, компьютер, холодильник. Я просиживал сутки в игрушках, где моё цифровое «я» было сильным и решительным. Потом шёл дрочить не к порно с женщинами, которое стало казаться каким-то далёким и непонятным спектаклем, а к странным, тёмным фантазиям, где границы были размыты. Пытался знакомиться с девушками в сетях, но из меня лился такой поток жалобного нытья и инфантильной тоски («мне плохо, меня не понимают, мир жесток»), что даже самые одинокие быстро теряли интерес. Я был нытиком. Мамлей в теле взрослого парня.
А потом пришёл стыд. Тихий, ползучий. Он начался с любопытства. Я нашёл в мамином шкафу старые вещи нейлоновую ночнушку, колготки. Примерил, закрыв дверь на ключ. И... не просто получил возбуждение. Получил облегчение. Это был не просто фетиш. В этом было странное, щемящее чувство правильности. Когда нейлон обтягивал мои ещё гладкие бёдра, а тонкая ткань скользила по груди во мне что-то успокаивалось. Я смотрел в зеркало на это бледное, неопределённое существо и чувствовал меньше ненависти, чем к Мите в мешковатых штанах.
Я завёл отдельный, скрытый аккаунт. Начал общаться. Не с нормальными людьми. С извращенцами. С теми, кто искал таких, как я. «Sissy», «sissification», «training». Они называли меня «девочкой», давали унизительные задания, а я, краснея до корней волос, тайком их выполнял и отчитывался. Получал от этого жгучий, больной восторг. Лиза, та самая школьница, наверное, удивилась бы, узнав, во что превратился её обидчик. Из хулигана в запуганного, примеряющего её же исподнее, затравленного кролика, который ищет одобрения у грязи в интернете.
Но мой побег из дома не был подвигом. Он был не взлётом, а падением. Я не бежал к чему-то. Я бежал от : от взгляда Бориса, полного презрения и намёка; от молчаливого осуждения матери; от самого себя в зеркале ванной. И я бежал прямиком навстречу тому насилию, которое уже начал втайне желать. Я искал не свободы, а хозяина. Не новой жизни, а окончательного подтверждения того, кем я стал: слабым, податливым, нуждающимся в том, чтобы кто-то сильный взял надо мной полный контроль. И мир, грязный и безжалостный, такого, как я, нашёл мгновенно. Денис в хостеле был лишь первым щелчком затвора капкана.
Перевод в прачечную оформили как «заботу о состоянии здоровья».
Капитан, его жирное, равнодушное лицо, буркнул что-то про «ослабление после непонятной болезни» и «необходимость лёгкого труда». Он не знал, что творится в каютах. А может, знал, но ему было плевать. Главное чтобы на судне было чистое бельё. А кто его
Михаэлла. часть первая.