Ещё пара оплеух. Не просто шлепков мощных, тяжёлых ладоней, которые отбрасывали голову из стороны в сторону. Мир поплыл. Я снова осел на колени, слюна с кровью капала на кроссовки. Но им было мало.
Он присел на корточки передо мной. От него пахло дешёвым табаком и чем-то металлическим.
Бери в рот? спросил он, глядя мне прямо в глаза. Вопрос прозвучал как констатация. Как приговор.
Я молчал. Дышал, как загнанный зверь.
Бери в рот, я сказал.
Кто-то из его друзей, здоровенный мужик с брюхом и волосатой грудью, уже расстегнул ширинку. Достал его. Член был большим, толстым, неопрятно волосатым у основания, с налитой темно-красной головкой. Он подошёл вплотную, тычась ею мне в перемазанное слюной и кровью лицо.
Я взял. Потому что испугался. Потому что в тот момент не было выбора. Не было мысли. Был только животный инстинкт выполнить приказ, чтобы боль прекратилась. Я взял его почти по горло. Глубже, чем когда-то брала в рот та Лиза. Тело рвануло рвотным спазмом, слёзы хлынули из глаз. Мужики вокруг заржали громко, похабно, с облегчением.
О, смотри, как глубоко берёт! Молодец, шкет!
На, глотай, сука! Получай за свою базар!
Кто-то снимал всё на телефон. Вспышка слепила. Я видел светящиеся точки в темноте своих закрытых век.
Потом брат снова наклонился. Его голос прозвучал прямо у уха, тихий и чёткий, как удар ножа:
А теперь, Митя, слушай сюда. Ты сейчас ходишь и говоришь, что ты пиздабол. И что Лиза тебе не сосала. Что ты всё придумал. Иначе это видео увидят все. В школе. У твоей мамаши. Во всём этом ебучем посёлке. Ты понял меня? Ты пиздабол. И она святая. Запомни.
Его друзья оттащили того мужика от меня. Я упал на четвереньки, давясь, отплёвываясь, пытаясь вдохнуть. Они постояли ещё минуту, посмеиваясь, а потом так же тихо, как и появились, растворились в осенних сумерках. Я остался один. На коленях. С вкусом чужой плоти и унижения во рту. С видео на чьём-то телефоне. С приказом вывернуть свою недавнюю жестокость наизнанку, превратив себя в лжеца и труса. С того вечера я и стал пиздаболом. Я ходил и говорил, что всё придумал. Что Лиза святая. Что я просто хвастался. И мне верили или делали вид, что верят. Но в глазах, особенно у тех, кто был в той моей «стае», я видел не просто насмешку. Я видел знание. Они поняли, что меня сломали. Что моя крутость была картонной, и её порвали взрослые мужики одним членом и угрозой.
И эта же Лиза моя первая и последнея девушка уехала в другой город на поступать на высшее, и мне порой стыдно вспоминать как она думала обо мне и что она хотела остаться ради меня. И она сбежала от всего этого дерьма, от посёлка, и, наверное, от памяти обо мне. У неё был шанс начать всё с чистого листа.
Её брат сдержал слово. Видео не всплыло. Но слово было не только в видео. Оно было в тишине, которую он мне подарил. Тишине, в которой я остался наедине с тем, что сделал. И с тем, что почувствовал.
А почувствовал я… к своему стыду, к своему ужасу… мне понравилось. Не само насилие. Не унижение. А та… сила. Тот огромный, волосатый, воняющий потом и табаком член во рту. Чужое, доминирующее мужское начало, которое вогнало меня в полную покорность. После этого всё перевернулось. Подкаты физрука Сидорова, его «случайные» прикосновения в подсобке, его голодный, скотий взгляд они больше не вызывали просто отвращения и страха. Где-то глубоко, под всеми слоями стыда, они начали щекотать что-то тёплое, тёмное, запретное. Мне нравилось
Прощай девственность на преподавательском столе