Молчание. Потом — глухое, пьяное бормотание. Ключ щёлкнул в замке снаружи. Дверь подалась, и вонь накрыла волной: в ней был и перегар, и пот, кислый, мерзкий, и запах гнилых зубов, немытого тела.
Игорь не произнес ни слова, просто шагнул вглубь купе, он был огромный, его спина полностью перекрыла дверь. Он дышал, глядя на неё мутными, свиными глазками. Потом медленно, как во сне, полез в карман. Проводник так же молча протянул телефон. Рука дрожала. На экране — они с Колей. Увеличенно, чётко, тот самый, последний поцелуй, горячий, влажный, желанный.
Тата не поняла сразу. Мозг отказался соединять картинку с реальностью. Потом внутри что-то провалилось, стало ватным и холодным.
— Уйди, — выдавила она, тихо, еле слышно, почти шепотом, как маленькая девочка.
Игорь Валентинович хмыкнул. Не усмехнулся — хмыкнул, как будто сплюнул.
— Это… это мой муж, — солгала она автоматически, и сама тут же почувствовала идиотизм этой фразы.
Он молча ткнул грязным пальцем в экран. В кольцо на её руке. В пустое место на руке Коли.
— Муж… он… просто не носит, — прошептала она, и голос пропал, она сама понимала, как это жалко прозвучало.
Кровь прилила к лицу, щеки пылали, она не могла поднять глаз, будто перед ней стоял не грязный потный мужик, а её Вася, мысли скакали как бешеные в голове.
Проводник наконец заговорил. Медленно, с трудом выуживая слова из алкогольного тумана, но очень чётко по смыслу.
— Раздевайся, — бросил он и облизал толстые сальные губы.
Слово повисло в воздухе и рухнуло на неё всей тяжестью. Она не думала о ребёнке. Она не думала вообще. Мышцы спины сами свело судорогой, отбрасывая её назад. Рубашка — та, что подарил Вася, с мишками, — затрещала по швам. Звук был такой громкий, будто рвалось не полотно, а плёнка, отделявшая прошлый мир от этого.
Его рука на её рту была не просто грубой. Она была горячей и влажной, как только что вынутая из кармана тряпка. Запах ладоней ударил в ноздри — сигареты, освежитель, что-то металлическое.
Тату прошиб холодный пот, и тело, вопреки этой вспышке, обмякло. Не от угрозы, а от бессилия. От понимания, что любое движение — это трение, шум, толчки, которые могут навредить. В голове пронеслось: "Мой мальчик".
Он что-то говорил, слова доносились как сквозь воду. Его рука полезла в разрез рубашки. Ощущение было не болезненным, а чужим. Как будто к ней приложили прибор, холодную чашку стетоскопа. Она смотрела в потолок, на люминесцентную лампу, что мерцала в такт движению поезда.
— На колени, — сказал он в самое ухо.
Её колени сами подогнулись, ударившись о линолеум. Боль в костях была яркой, чистой, единственно реальной точкой в ватном мире. Он дернул её за волосы. Больно. Но боль была где-то сбоку, не в ней. Лицо приблизилось к его животу. Новая волна вони: дешёвый стиральный порошок, пот, старое семя, сладковатая гниль немытых складок. Сильная рука обхватила её кисть, сжала вокруг чего-то тёплого, пульсирующего. Она не видела, что это. Она видела только ткань его брюк, толстую нитку на шве, которая вот-вот лопнет.
— Вот так, — довольно выдавил проводник.
Он двигал её рукой своей рукой. Это было похоже на урок труда. На коленях, в разорванной рубашке, с рукой, которую водит чужой мужик, она будто училась новому ремеслу. Звон пряжки, возня, она не смотрела туда, не хотела смотреть, слышала сопение, кряхтение, мужчина уселся на полку.
Он снова дёрнул её за волосы, пригнув лицо к животу. Чем-то твёрдым и влажным он тыкал ей
Ольга 6-ая часть. Вечер четвёртого дня. Групповик в соседнем дворе.