Пощёчина хлопнула сухо. Слёзы брызнули сами, не от боли — от дикого, детского недоумения. "Это не со мной". Мысль была ясной и абсолютно ложной. "За что", "Почему" — мысли роились в её голове, но через мгновение все прошло и стало пусто. Пока она приходила в себя, в её рот втиснулось что-то живое, упругое, забивая собой всё пространство.
Пространство сжалось до точки. Точка была у неё во рту. Горло рефлекторно сжалось, пытаясь вытолкнуть инородное тело, но тело было сильнее, оно надавило глубже, прошёл спазм, сменившись тупой, механической податливостью.
Она перестала дышать носом. Воздух кончился. В ушах зашумело, в висках застучало. Это был не звон — это был стук её собственной крови, заглушающий все другие звуки: его кряхтение, скрип полки, гул колёс. Мир сузился до этого внутреннего гула и давящей тяжести на язык.
Глаза были открыты, но видели только размытую ткань его брюк в сантиметрах от лица. Ткань была синяя, в рубчик, на ней блестела капля её слюны. Она смотрела, как капля растёт, тянется вниз по нитке и падает на его ботинок. Процесс был гипнотическим. Капля. Нить. Ботинок. Кровь в висках. Ритм.
Ритм задавал он. Движения его бёдер были не страстными, а рабочими, как у человека, копающего яму. Вверх-вниз. Метод. Внутри её головы что-то отщёлкнуло. Сознание разделилось. Одна часть, та, что смотрела на каплю, была холодной и наблюдающей. Другая — отсутствовала.
Её собственное тело стало странным придатком. Челюсть болела, но боль была далекой, как сообщение от далекой, давно умершей звезды. Гортань саднило, но это было просто ощущение, до которого ей не было дела. Главным был ритм и точка фокусировки — капля на ботинке.
Он что-то говорил. Слова доносились сквозь гул в ушах обрывками: "…вот… так… все…". Они не имели смысла. Они были просто звуками, частью общего шума движущегося поезда.
Потом ритм изменился. Стал резче, хаотичнее. Его рука на затылке вцепилась в волосы так, что кожа на голове натянулась. Он застонал — не от наслаждения, а от усилия, как человек, поднимающий тяжесть. Внутри её рта что-то дрогнуло, затрепетало, а затем разлилось теплой, густой, солёной.
Он отстранился.
Воздух хлынул в лёгкие вместе с тошнотворным запахом его кожи и этой новой, чужеродной горечью. Она не закашлялась. Она просто сидела на коленях, дыша, смотря на ту же точку на его ботинке. В голове была идеальная, кристальная тишина. Ни мыслей, ни страха, ни стыда. Пустота, заполненная до краёв.
Игорь поправил ширинку. Звук замка-молнии прозвучал оглушительно громко, как выстрел в тихом зале.
— Умойся, — сказал он обыденно, как будто говорил "передай соль". — И ни гу-гу. Поняла?
Он не ждал ответа. Развернулся, открыл дверь и вышел, притворив её за собой. Не запер.
Тата осталась на коленях. Движение поезда слегка покачивало её тело. Она медленно подняла руку, коснулась пальцами губ. Они были влажными, опухшими, чужими. Потом она увидела старенький телефон. Его телефон. Он лежал на полу, экраном вниз. Он его забыл? На экране всё ещё была она и Коля. Весёлые, живые, целующиеся на весеннем перроне.
Из подруги в любимую