— Всё. Хватит, — сказал я твёрдо и, не дожидаясь протеста, подхватил её на руки.
Она не сопротивлялась. Только прижалась ко мне щекой и прошептала еле слышно:
— Прости... чуть-чуть перебор...
— Тише, — ответил я, неся её к машине. — Ты прекрасна. Но теперь — моя очередь тебя согревать.
Я посадил её на пассажирское сиденье, укрыл пальто, включил обогрев и включил тёплый воздух. Элизабет закрыла глаза и улыбнулась, дрожа всем телом, но счастливой.
— Это был... лучший сюрприз после работы, — признался я, глядя на неё.
— У нас ещё будет много таких вечеров, — хрипло выдохнула она, — если ты по-прежнему хочешь меня такой.
Я наклонился, поцеловал её в лоб — влажный от снега и ледяной, как сама ночь — и прошептал:
— Всегда.
***
Лёд, ветер и Элизабет
Это был субботний морозный день, такой, когда выдох превращается в густой пар, а утреннее солнце едва касается горизонта, словно не решаясь полностью вылезти из-за леса. Я разбудил Элизабет около семи. Она, как обычно, спала в тонкой ночнушке, закутавшись в плед, лицо было чуть румяным от прохлады в спальне.
— Просыпайся, рыбачка, — прошептал я, касаясь её плеча. — Время на лёд.
— Уф... — она не открыла глаз. — Там же адски холодно...
— Ты ведь сама вчера сказала, что хочешь попробовать настоящий зимний экстрим.
— Я говорила про «чуть постоять у лунки», а не три часа сидеть на льду, — пробормотала она, но уже с усмешкой, — хотя... если ты пообещаешь, что потом будешь меня отогревать...
— Обещаю, — улыбнулся я, целуя её в висок.
Через полчаса мы уже грузили снасти в багажник. Элизабет появилась у машины, как всегда — вопреки здравому смыслу. На ней был короткий черно-белый сарафан, без рукавов, с тонкими бретельками, а на ногах — лёгкие сандалии. В руках — термос с горячим чаем и складной стульчик.
— Серьёзно? Даже не носки?
— Я не изменяю себе, — бросила она вызывающе и, дрожа от утреннего мороза, села в машину.
Мы выехали за город, и дорога вела нас через сосновый лес к озеру. За деревьями прятался открытый ледяной простор — ни одной хижины, ни укрытия, ни даже другого рыбака. Только гладкий, снежно-белый лёд, сверкающий под ясным небом, и затаившийся ветер, будто ждавший нас.
Когда мы вышли на лёд, я сразу ощутил, как мороз впивается в щёки и пальцы. Было около -14°C, и ветер, срывающийся с поверхности замёрзшего озера, словно ножами резал кожу. Элизабет надела легкую кофточку — но не надела пальто. Оно осталось в машине.
— Всё-таки хочешь попробовать босиком? — спросил я, не совсем веря, что она и вправду решится.
Она кивнула и молча, не глядя на меня, сбросила сандалии. Лёд коснулся её ступней, и она зажмурилась.
— Холодно?
— Безумно. Но... — она сделала глубокий вдох, — я хочу прочувствовать это полностью.
Я передал ей бур, а сам стал готовить снасти. Она, дрожа, склонилась над первой точкой и начала сверлить. Ветер развевал подол её сарафана, волосы прилипали ко лбу, дыхание вырывалось облаками. Колени подгибались от холода, но она продолжала — методично, упрямо.
— Сколько лунок ты хочешь? — спросила, переводя дух.
— Шесть, если справишься.
— Я справлюсь, — выдохнула она.
С каждым движением тело её всё больше покрывалось мурашками, руки едва держали инструмент, а босые ноги стали красно-синими, влажными от снега и льда. Периодически она на секунду вставала в сандалии — отдохнуть, но потом снова сбрасывала их и вставала прямо на лёд, будто назло самой себе.
Когда все лунки были готовы, мы устроились рядом, разложив стульчики. Я усадил её
Динозавр