на сложенный плед, но она долго не могла успокоиться — её всё трясло. Она потирала плечи и смеялась сквозь зубовный стук:
— Напомни... почему я это делаю?
— Потому что ты не такая, как все. Потому что ты — огонь в снегу.
— И потому что я тебя люблю, — добавила она чуть тише.
Мы провели там около трёх часов. Время тянулось странно — смесь мучительной стужи и тихой, почти медитативной близости с природой. Рыбы почти не было, но это уже не имело значения.
Где-то к концу второго часа Элизабет перестала шевелить ногами. Я наклонился к ней, положил руку ей на колено — ледяное.
— Всё. Возвращаемся. Ты начинаешь терять чувствительность.
— Я... просто... чуть-чуть посижу ещё, — прошептала она, но я видел, как у неё дрожит всё тело.
Когда мы пошли к машине, она сначала пыталась идти сама, но уже через десять минут её босые ноги начали подкашиваться. Я подхватил её на руки. Она не сопротивлялась — только тихо положила голову мне на плечо и выдохнула:
— Ты был прав. Это был предел. Я больше не чувствую пальцы...
— Сейчас всё будет. Мы уже рядом.
Я посадил её в машину, укрыл всем, что было — курткой, запасным одеялом, пледом. Впервые за всю зиму она сама, без уговоров, протянула руку к панели и включила обогреватель.
— Я разрешаю, — прошептал я с улыбкой. — Сегодня ты это заслужила.
Она рассмеялась, обессиленно, но счастливо. Лицо было бледным, глаза полуприкрыты, но в них снова вспыхивал тот огонёк — упрямый, живой.
— Спасибо, что был рядом. Я бы не справилась одна.
— А я бы не захотел, чтобы ты была одна, — сказал я. — Никогда.
Мы ехали в тишине. Только шуршание вентилятора и редкие капли с её волос, тающие от тепла. Она склонилась ко мне и прошептала:
— Следующий раз — не больше двух часов, ладно?
— Смотря сколько лунок ты придумаешь сделать, — поддразнил я.
Она усмехнулась и закрыла глаза, сжав мою руку.
***
Домой
Когда мы наконец подъехали к дому, я выключил двигатель, и в салоне стало тихо. За окнами бушевала зимняя ночь, ветер срывался с деревьев и метался по двору, поднимая лёгкие вихри снега. Внутри машины было тепло, но Элизабет всё ещё дрожала. Не обычной лёгкой дрожью от холода, а судорожно, всем телом — плечи вздрагивали, подбородок подрагивал, руки не могли удержаться на месте.
Я обошёл машину, открыл ей дверь и увидел её лицо — бледное, губы синие, глаза блестят, но она всё ещё улыбается.
— Не чувствую себя, — прошептала она, — особенно... ноги.
— Не двигайся, — сказал я и аккуратно подхватил её на руки.
Она была лёгкой, хрупкой, словно тонкая льдинка. Я чувствовал сквозь её одежду, насколько ледяное у неё тело. Она прижалась ко мне, уткнувшись в воротник моей куртки, и только тихо дышала, стараясь не стонать от холода.
— Прости... я, наверное, переборщила, — прошептала она, когда мы пересекали двор.
— Тсс. Главное — ты со мной, — сказал я.
Я занёс её в дом, не включая свет, чтобы не ослеплять после сумерек, и осторожно уложил на диван в гостиной. Быстро скинул с неё куртку, стянул мокрые сандалии, укутал её тёплым флисовым пледом и присел рядом. Она слабо улыбнулась, но продолжала дрожать всем телом, как листок.
— Всё ещё холодно? — спросил я, нежно поглаживая её по голове.
— Я... совсем не чувствую ступни... — выдохнула она почти неслышно.
Я аккуратно приподнял край пледа снизу, нащупал её ноги — и тут же вздрогнул. Они были как две ледышки — тонкие, влажные, совершенно обескровленные. Я взял одну ступню
Ёб#рь нежно гладит х#ем деву, сладко с ней воркуя...