носки чулок. Он почувствовал холодный воздух на коже. Его член был вялым, съежившимся от страха и стыда.
Кирилл опустился перед ним на колени. Резко, без грации. Он взял Женин член в руку, сжал. Прикосновение было грубым, рабочим. Он потянул кожу, разминая, заставляя кровь прилить. Женя зажмурился. Ему не хотелось этого. Его тело было одеревеневшим от отторжения.
— Открой глаза, — приказал Кирилл снизу. — Смотри.
Женя открыл. Кирилл смотрел на него снизу вверх.
Ощущение было приятным, но невероятно чужим. Женя ахнул. Кирилл работал рукой с пугающей техничностью.
Женя стоял, опираясь рукой о стену. Думал о том, что его заставляют кончить, как животное. Думал о том, что, возможно, это и есть та самая цена, о которой он неосознанно договаривался, когда соглашался прийти сюда.
Член, против его воли, начал наполняться кровью в этом влажном, плотном плену. Чувство было двойственным: физическое удовольствие, глупый, предательский отклик тела, и острое, режущее унижение от происходящего. От того, что его используют. От того, что он позволяет.
Женя почувствовал знакомое, неотвратимое напряжение внизу живота. Он попытался отстраниться.
— Я... сейчас...
Кирилл не отпустил. Наоборот, он сжал сильнее.
Орзм нахлынул волной нестерпимого, горького удовольствия. Женя застонал, его тело выгнулось, пальцы впились в штукатурку стены. Он кончал. Это длилось несколько секунд, наполненных животным физиологическим трепетом и полным опустошением.
Когда всё кончилось, Кирилл отпустил его, отстранился.
Женя стоял, опустошенный, дрожа. Его член, теперь мягкий и липкий, бессмысленно болтался. Стыд накрыл с новой, невиданной силой. Он только что кончил в руке почти незнакомому мужчине. Добровольно. Его тело откликнулось.
— Вот и всё, — хрипло сказал Кирилл. Он повернулся, пошел к столу, налил воды из бутылки, отпил. Потом налил еще один стакан и протянул Жене. — Пей.
Женя взял стакан дрожащими руками, сделал глоток. Вода была прохладной, но не смывала вкус гари и позора во рту.
— Теперь иди, оденься, — распорядился Кирилл. Он сел на стул, снова закурил, глядя мимо Жени. — Мы идем назад, в прачечную. За твоим бельем.
Женя поставил стакан. Его движения были механическими. Он поднял с пола платье, чулки, свои простые трусы. Одевался молча, спиной к Кириллу. Ткань платья казалась теперь еще более чужой, пропитанной потом и этим вечером. Он с трудом застегивал пуговицы, пальцы плохо слушались. Чулки натянул, поправил резинки. Стоял, не зная, что делать дальше, глядя в пол.
— Пошли, — сказал Кирилл, гася окурок. Он уже был в куртке.
Они вышли на лестничную клетку. Холодный свет лампы-«гулливера» резал глаза. Шли вниз молча. Женя чувствовал липкую прохладу между ягодицами, напоминание о недавнем. Каждый шаг отдавался тупым эхом в пустой голове.
Двор был темным и ветреным. Кирилл шел быстро, не оглядываясь. Он нес свой пустой пакет, скомканный в кулаке.
Прачечная светилась вдалеке как аквариум. Гул машин стал слышен еще на подходе. Войдя внутрь, Женя ощутил déjà vu. Тот же белый свет, тот же запах порошка и горячего металла. Но теперь он был другим. Разломанным.
Его белье уже лежало в чьей-то выстиранной куче на столе для глажки. Кирилл подошел к своей машине, стал выгружать вещи. Женя стоял рядом, не решаясь взять свое. Он чувствовал себя голым под платьем, будто все видят, знают.
Дверь прачечной открылась. Вошел парень, лет двадцати пяти, в спортивном костюме, с наушниками в ушах. Он бросил белье в свободную машину, затем его взгляд скользнул по ним. Остановился на Жене. Взгляд был быстрым, оценивающим — от черного платья, до чулок, до бледного, потерянного лица. В глазах парня мелькнуло что-то — не интерес, а скорее любопытство, смешанное с легким, почти незаметным презрением. Взгляд «на нормальных людей», который фиксирует отклонение
Неудачная тренировка