была разлитой, ноющей. Он чувствовал, как из него вытекает смазка. Он чувствовал себя опустошённым и грязным до самого нутра.
— Ладно, — хрипло сказал Кирилл. — Первый раунд окончен.
Женя не двигался. Его колени затекли, упираясь в жесткий коврик у кровати. Черное платье, скомканное и влажное от пота, намертво прилипло к спине. Чулки сползли вниз, собравшись гармошкой на икрах. Одна подвязка отстегнулась, резинка болезненно впивалась в бедро.
Кирилл встал, зашуршал одеждой. Женя услышал, как тот снял презерватив, завязал его, бросил в мусорное ведро.
— Встань, — сказал Кирилл без интонации. — Не валяйся.
Женя попытался подняться. Ноги не слушались, в тазу стреляла боль. Он оперся рукой о матрас, медленно выпрямился. Платье, короткое и узкое, задралось еще выше, обнажив синяки на бедрах от пальцев Кирилла. Он потянул подол вниз, механический жест.
— Иди умойся, — Кирилл указал подбородком в сторону коридора. — Там.
Женя пошел, пошатываясь. Каждый шаг отзывался ноющей пульсацией внизу живота. В тесной ванной пахло хлоркой и чужим одеколоном. Он включил свет, увидел себя в зеркале. Лицо было бледным, глаза красными, тушь — его тушь — размазана под нижними веками. Волосы прилипли ко лбу. Он выглядел как пародия, как что-то сломанное и нелепое.
Он наклонился над раковиной, включил воду. Умылся холодной водой, пытаясь смыть с лица пот и следы слез. Вода стекала по шее, затекала под воротник платья. Он не смотрел в зеркало больше.
Когда он вышел, Кирилл стоял посреди комнаты, уже одетый в чистые джинсы и футболку. Он курил, глядя в окно на темный двор. Напротив, на стуле, лежала свежая пачка сигарет и зажигалка.
— Куришь? — спросил Кирилл, не оборачиваясь.
Женя молчал. Он не курил. Но сейчас хотелось. Он взял пачку, вытряхнул сигарету, закурил. Дым обжег легкие, закружилась голова. Он прислонился к косяку двери.
— Ты передумал, — констатировал Кирилл, делая затяжку. — Там, на кровати. Я видел. Хотел, чтобы я остановился.
Женя не ответил. Он смотрел на тлеющий кончик сигареты.
— Но не сказал, — продолжил Кирилл. Он наконец повернулся. Его лицо было усталым, без злобы, без удовольствия. Просто пустым. — Значит, терпел. Зачем?
— Не знаю, — хрипло выдавил Женя. Его голос был чужим.
— Знаешь. Боялся остаться один в той квартире. Боялся тишины. Думал, что это — наказание. Что если тебе будет больно и противно, то потом станет легче. Как будто ты что-то искупил.
Женя резко затянулся. Он не ожидал таких слов. Они резали точнее, чем боль.
— Я не для искупления, — тихо сказал Кирилл. Он подошел ближе, остановился в шаге. От него пахло табаком и потом. — И не для утешения. Ты это понял?
Женя кивнул, не глядя на него.
— Ладно, — Кирилл потушил окурок в пепельнице на подоконнике. — Теперь второе. Подойди сюда.
Женя послушно сделал шаг вперед. Кирилл взял его за подбородок, заставил поднять голову. Его пальцы были твердыми.
— Смотри на меня.
Женя поднял глаза. Взгляд Кирилла был тяжелым, изучающим.
— Ты сейчас кончишь, я подрочу, — сказал он ровно, без угрозы, как констатируя факт.
Женя сглотнул. В горле пересохло. Он снова кивнул.
— Говори.
— Понял, — прошептал Женя.
— Хорошо. Снимай.
Пальцы Жени дрожали, когда он стал расстегивать пуговицы на платье. Их было много, маленьких, скользких. Он с трудом справлялся. Кирилл не помогал, стоял и ждал. Наконец, пуговицы расстегнулись. Женя стянул платье с плеч. Ткань шуршала, соскользнула вниз, образовав черную лужу у его ног. Он стоял в одних чулках и трусах-боксерах, которые надел утром, еще в другой жизни. Они были серые, простые, мятные.
Чудесная утренняя неожиданность