Его волосатые бёдра, покрытые каплями пота, блестевшими в тусклом свете; член, полувозбуждённый и слегка покачивающийся. Он не просто хотел секса. Он хотел унизить, заставить подчиниться, быть послушной. Сейчас парень делал всё, чтобы она увидела этот инструмент, эту венозную плоть, и признала его власть над собой. В его глазах читалось не желание, а плотоядное любопытство: "До какой степени ты можешь опуститься? Что ты готова стерпеть?"
— Давай, Татуся, — пробормотал он хриплым голосом, полным нетерпения; его дыхание пахло сигаретами и вчерашним пивом. Это была издевка, злая насмешка, пародия на ласку. Так Таню называл только муж, и Коля знал это. Парень схватил её за волосы — не слишком грубо, но достаточно, чтобы направить голову вниз. В этом жесте не было страсти; был расчёт. Он проверял границы её покорности.
Ее губы коснулись головки — тёплой, скользкой, с солоноватым привкусом, который сразу же заполнил рот. Она поморщилась, но открыла рот шире, позволяя ему войти глубже. Внутри неё поднялась волна тошноты. В такие моменты ей казалось, что тело и душа разделяются. Тело продолжает выполнять то, что от него требовали, механически, как робот, а в голове проносился вчерашний день. Муж, то, как он помогал мыть ей голову, держал душ и смеялся своим мягким смехом. Её волосы до сих пор пахли шампунем.
Она вернулась в реальность. Вкус. Солёный. Всё тело человека солёное, как море. Если представить, что это море… Нет, не получается. Это просто солёная кожа чужого мужчины. Таня старалась не думать. Ей помогал счёт, простой счёт до ста. Раз. Толчок. Два. Чавкающий звук. Это просто звук. Три…
Парень застонал, низко и гортанно, толкаясь вперёд бедрами. Звук был влажным — чмоканье, когда член входил и выходил. Для него это был пик. Для неё — унизительный ритуал. Слюна чавкала, капая с её подбородка на пол, где уже образовывалась маленькая лужица.
Таня пыталась дышать носом, но воздух был пропитан его неприятным, чуть сладковатым мускусным запахом. В этом запахе, в этой вони, была вся его сущность: немытая, наглая, присвоившая себе право на её время, её тело, её достоинство. Слёзы навернулись на глаза — горячие слезы обиды и гнева. Это была ярость, сконденсированная в солёную воду. "Не смей. Не смей плакать перед ним. Слёзы — это роскошь. Их можно будет выплакать потом, в одиночестве, под шум воды в ванной, когда он уйдёт. Сейчас — нет. Сейчас ты просто сосуд. Пустой сосуд".
— Глубже, сука, глотай его весь, — прорычал он, его голос эхом отдавался в её ушах, смешавшись с её собственным хриплым дыханием. Слово "сука" ударило её, как пощёчина. Но оно же и освободило, что-то переключило в ней. Таня почувствовала, как слеза скатилась по щеке, горячая и солёная, капая на его мошонку. В этот миг она подняла глаза и поймала взгляд парня — он смотрел на эту слезу с жадным удовлетворением. Это была его победа. И, видя это, она внезапно поняла: его победа нужна ему, как воздух. Он зависим от неё ничуть не меньше. Он зависим от её унижения. Эта мысль придала сил.
Парень начал двигаться быстрее, бедра дёргались рывками. Его лицо исказила гримаса, в которой было что-то нечеловеческое, уродливое. В этот момент он перестал быть парнем Колей, студентом. Он стал просто биологическим организмом, стремящимся к разрядке. И она, наблюдая за этой метаморфозой, почти презирала его. Руки Тани упирались в потные бёдра не только чтобы оттолкнуть, но и чтобы ощутить эту дрожь, эту животную слабость сильного. "Вот он, твой триумф. Дрожащие колени и стон".
Ванна