же захлопнули, погружая всё в темноту. Она услышала скрип запирающего засова, топот ног и отъезжающие колёса. Воздух был спёртым, пах потом и отчаянием. Кто-то рядом беззвучно плакал.
Акт 4
Путь в лагерь был адом на колёсах. Крытая повозка, предназначенная для перевозки припасов, а не людей, превратилась в трясущийся, тёмный ящик отчаяния. Внутри, в тесноте и духоте, вперемешку с соломой, впитавшей запахи предыдущих "грузов", сидело около десятка женщин. Они задыхались от жары, тошнились от постоянной тряски по ухабам и бездорожью и плакали. Их тихие, всхлипывающие рыдания слились в один унылый, гулкий фон. Графиня Изабелла сидела в углу, отгородившись от остальных невидимой стеной своего презрения. Она не плакала. Её фрейлины, две бледные, испуганные девушки, прижимались к ней, ища защиты, но Изабелла была холодна, как мрамор. Она не давала им утешения, потому что сама не имела его. Каждый толчок повозки, каждый стон соседки она воспринимала как укол, как напоминание о своём новом положении.
Когда повозка наконец остановилась, дверь распахнула неяркое, серое утро. Они оказались в лесистой, заболоченной низине, которую солнце едва пробивалось сквозь кроны вековых деревьев. Лагерь был временным, но хорошо продуманным. Несколько больших палаток из грубого, тёмного полотна, костры, над которыми висели котлы, и коновязь с десятками лошадей. Воздух был пропитан запахом дыма, конского пота и чего-то неуловимо чужого — пряной травы, которой, видимо, кормили животных.
Женщин вытолкали из повозки. Их построили в линию перед большой палаткой предводителя. Двое его людей, хмурые и молчаливые, начали осмотр. Они ходили вдоль строя, как скототорговцы, щупая мышцы, заглядывая в зубы, оценивая товар. Фрейлин Изабеллы, с их мягкими руками и испуганными глазами, быстро оттолкнули в сторону, в общую кучу. Когда очередь дошла до Изабеллы, она выпрямилась, встретив его взгляд прямо.
Шрамовитый воин остановился перед ней. Он не стал её трогать. Он просто смотрел, и в его болотных глазах плескалась не похоть, а холодная, деловая оценка. Он видел не сломленную рабыню, а упрямую, породистую кобылицу, которую ещё нужно объездить. Он видел её ценность. И это было страшнее, чем если бы он видел в ней просто женщину.
— Эту — раздеть и ко мне, — бросил он одному из своих.
Железные пальцы вцепились в рукава грубой серой рубахи. Ткань, поношенная и тонкая, не оказала сопротивления. Резкий рывок — и раздирающий звук. Прохладный, сырой воздух лагеря обжег обнаженные плечи, ключицы, грудь. Изабелла вскрикнула, пытаясь прикрыться руками, но один из стражников ловко поймал ее запястья, скрутил за спину. Боль, острая и унизительная, заставила согнуться. Второй рвал рубаху дальше, вниз, пока клочья ткани не упали к ее ногам в грязь. Она осталась стоять в центре поляны — бледная, дрожащая, абсолютно нагая перед десятками чужих, жадно-равнодушных глаз
К ней подошел Шрамовитый. В его руках была не та, толстая плеть, а другая — тоньше, гибкая, с несколькими хвостами, на концах которых сверкали мелкие, острые узелки из сплава. Он медленно провел ее кончиками по ее спине, не нажимая. Кожа покрылась мурашками, сердце заколотилось в горле.
— Первый урок, — произнес он спокойно, его голос звучал прямо у ее уха. — Ничто здесь не принадлежит тебе. Даже твоя боль. Ею распоряжаюсь я. Ты получишь десять. И после каждого удара будешь благодарить меня за науку. Как поблагодаришь, я прекрачу, понятно?
Она молчала, стиснув зубы. Глаза были сухими и горящими. Ненависть была единственным щитом.
Первый удар обрушился не на спину, а на бедра. Точно, хлестко. Он не был самым сильным, но узелки впились в кожу, оставляя не царапины, а точки жгучей, сконцентрированной боли.
Участь раба (часть 1 и 2)