под колени. Ноги сами подкосились, но стражи удержали ее на весу. Боль растекалась горячими волнами.
— Благодари, сука, — рявкнул охранник.
«Никогда», — пронеслось в ее сознании.
Третий удар пришелся по лопаткам. Четвертый — по пояснице. Тело начало предательски гореть, каждый нерв кричал. Она кусала губу до крови, чтобы не стонать. Пятый удар был сильнее. В ее глазах помутилось.
— Благодари, Ты рабыня и никто за тобой не придёт! — рыкнул ей в ухо разбойник. — мы профессиональные охотники за головой из Востока, умеем запутывать следы, потом отправим вас на корабль, но предварительно надо вас покорности поучить, аристократки из Запада — весьма ценный товар.
Пятый и шестой удары слились в адское пламя, не оставлявшее места ни для мыслей, ни для гордости. Каждый нерв в ее теле кричал одним-единственным словом: «СТОП!». Сознание сузилось до маленькой, трепещущей точки, зажатой между молотом боли и наковальней унижения. Она висела на руках стражников, ее израненная спина была мокрой от крови и пота, каждое дыхание обжигало горло.
Шрамовитый выждал паузу, давая боли просочиться в самую глубь, достичь костей, поселиться в мозгу. Его глаза, холодные и оценивающие, изучали ее тремор, ее подавленные рыдания.
— Ты упряма, — произнес он почти с одобрением. — Но всему есть предел.
Седьмой удар пришелся не по новой области. Он со свистом опустился точно на перекрестие двух уже вздувшихся багровых полос на ее пояснице, туда, где боль уже жила пульсирующей, раскаленной массой.
Это было за гранью.
Белая, ослепительная вспышка взорвалась у нее в глазах, стирая все: и лагерь, и небо, и саму память о себе. Физическая боль перешла в нечто иное — в чистый, неконтролируемый животный ужас перед следующим мгновением, перед следующим витком этого ада. Ее тело, больше не слушаясь разума, дернулось в судорожной попытке бежать, спрятаться, исчезнуть. Но железные руки держали.
И в этот миг абсолютной, бездонной слабости, когда дух был размолот, а инстинкт самосохранения забился в истерике, сломалась последняя внутренняя перегородка. Не гордость — та пала раньше. Сломалась воля. Та самая воля, что заставляла молчать. Остался лишь первобытный, рефлекторный порыв — СДЕЛАТЬ ЧТО УГОДНО, ЧТОБЫ ЭТО ПРЕКРАТИЛОСЬ.
Из ее перекошенного рыданием рта, прежде чем она сама успела это осознать, вырвалось не слово, а стон, облеченный в слоги:
— Спа-а-асибо… про-о-о-шу… хватит…
— Хватит, — сказал Шрамолицый — на колени, рабыня.
Потом он шагнул вперёд. В его руке появился ошейник. Не железное кольцо простого раба, а изделие тонкой, почти извращённой работы. Серебристый, матово поблёскивающий сплав, идеально отполированный, чтобы не натирать кожу, но и не тускнеть. Он был узким, изящным и невероятно прочным. Спереди, в месте застёжки, было выгравировано то самое клеймо: стилизованная волчья пасть с острыми клыками — его личная тамга, знак абсолютной собственности.
Он остановился перед ней. Кончиком сапога, не грубо, но властно, он приподнял её подбородок, заставив поднять голову. Её лицо было размытым от слёз, губы дрожали. В её глазах не было ни ненависти, ни вызова. Только пустота, усталость и остатки животного страха. Она смотрела сквозь него, не в силах сфокусироваться.
— Хорошо, — произнёс он, и в его голосе прозвучали первые, едва уловимые нотки чего-то, отдалённо напоминающего одобрение. Не за неё. За правильно выполненную работу. — Первый урок усвоен. Теперь — ошейник.
Он взял ошейник двумя руками. Металл был холодным. Он примерил его к её горлу, к перепачканной грязью и слезами коже. Холод заставил её снова вздрогнуть, но она не отпрянула. Она замерла, затаив дыхание, как заяц перед удавом.
Щелчок замка прозвучал негромко, но отчётливо, как щелчок взведённого курка в тишине. Звук рабства, звук покорности. Холодное кольцо
Моя неверная, но, любимая.