несколько платьев и пошла в примерочную. Не знаю, заметила ли она моё отстранённое раздражение или просто захотела подогреть и без того пикантную ситуацию, но через некоторое время на экране моего телефона, поверх бессмысленных новостей, всплыло уведомление. Фото.
Я открыл его. И замер.
Это была она. На ней было первое выбранное платье — короткое, светло-фиолетового цвета, которое она лишь накинула на плечи. Оно было спущено до низа живота, обнажая обе её груди — загорелые, упругие, с тёмными, уже твёрдыми от прохлады или возбуждения сосками.
Она смотрела в камеру своим томным, чуть прищуренным взглядом, губы были слегка приоткрыты. Подпись: «Нравится цвет?»
У меня перехватило дыхание. Шок от наглости, от этой дистанционной, дерзкой провокации ударил в голову, а следом, немедленно и неумолимо, горячая волна возбуждения хлынула вниз. Член, доселе мирно дремавший, напрягся и встал колом, упираясь в ткань шорт. Я судорожно глотнул, поднял голову от экрана и бросил взгляд в сторону заветанной шторки. И тут я увидел Артура около примерочной. Он стоял не за прилавком, а в проходе, почти вплотную к той самой кабинке для переодевания. Он не двигался. Замер, как охотничья собака на стойке. Его тучное тело было напряжено, а взгляд, обычно бегающий и приторный, был теперь неподвижным, прикованным к одной точке — к щели между потрёпанной серой шторкой и косяком. Щель была узкой, не больше пары сантиметров, но явно существовала. И он смотрел в неё. Смотрел так жадно, так сосредоточенно, что, казалось, даже не дышит. Бешеный приступ ревнивой ярости тут же сменился леденящим, почти интеллектуальным азартом. Я не подал виду. Не вскочил, не крикнул. Я просто медленно откинулся в кресле, положил телефон на колени так, чтобы экран был виден только мне, и продолжил наблюдать. Но теперь объектом моего наблюдения был не телефон и не жена за шторкой, а он — Артур.
На телефон пришло ещё одно фото. На этом она стояла, отвернувшись от камеры. Платье было задрано и зажато в руке, открывая взгляду (и объективу) её ягодицы, голые, идеальной округлой формы, гладкие, упругие. Она слегка прогнулась в пояснице, отчего попа выгнулась ещё соблазнительнее, а одна её рука, не занятая тканью платья, замерла в воздухе, как будто собиралась шлёпнуть себя или просто усилить пикантность позы. Это была не томная нежность, а откровенная, почти наглая демонстрация. Фотография кричала: «Смотри. Вот оно. Всё твоё. И не только твое».
Я видел, как в тот же миг спина Артура дрогнула. Он судорожно сглотнул, и его рука, как бы невзначай, опустилась ниже, поправляя брюки в районе паха, где отчётливо проступала объёмная, тёмная выпуклость. Он видел то же, что и я. Возможно, даже больше. Это было невыносимо и восхитительно. Моя жена, за закрытой шторкой, раздевалась и позировала, не зная, что за ней подглядывает незнакомый, отвратительный и возбуждённый мужик. А я сидел с каменным членом, и наблюдал за этим подглядывающим, получая от неё прямые отчёты в виде фотографий. Я не шевелился. Просто смотрел. На него. На щель. На телефон, ждущий новых сообщений. И ждал. Ждал, чем закончится этот её маленький, дерзкий бунт против моего равнодушия и против скуки этого душного магазинчика. Контроль трещал по швам, но это уже не было страшно. Это было жарко. Невыносимо жарко.
Тишину в магазине, густую от невысказанных мыслей и приглушённых звуков улицы, разорвал её голос. Он прозвучал из-за шторки громко, чётко, без тени смущения, почти по-хозяйски:
Милые мальчик и девочка