— Ну что, как думаешь? — начала она, но вопрос был риторическим. — Мне нравится и фиолетовое, и бежевое… и, кажется, то черное вон там тоже… И купальников нужно парочку. Один открытый, другой — совсем крошечный.
Её слова, её тон, её весь вид, кричавший о победе и вседозволенности, наткнулись на стену моей усталости и раздражения. Возбуждение, ещё секунду назад пылавшее во мне, схлопнулось, сменившись ледяной, рассудочной злостью. Она забыла всё. Забыла про бюджет, про вчерашний уговор, про мои слова о разумности.
— Солнышко, — сказал я, и мой голос прозвучал плоским, без эмоций. — Мы договаривались. Только самое необходимое. Одно платье. Один купальник. Не «все» и не «парочку».
Её лицо снова, как по отработанному сценарию, потемнело. Она демонстративно фыркнула, отпрянув, и надула губы.
— Опять ты на меня денег жалеешь! — выпалила она, и в её голосе зазвучали знакомые нотки манипуляции. — После всего! Я просто хочу выглядеть красиво! И что мне теперь делать? Я же хочу их все!
Это «после всего» прозвучало как последняя капля. Оно низводило всё пережитое — её раскрепощение, нашу общую страсть, даже моё сложное возбуждение от только что увиденного — до уровня торговой сделки: «я тебе дала зрелище, теперь ты оплачиваю мой гардероб». Меня взбесило. Холодная злость вскипела и вырвалась наружу. Я резко встал с кресла. Сделал это так, чтобы продавец, замерший у прилавка, не мог не услышать.
— Делай что хочешь! — сказал я громко, чётко, с ледяным спокойствием. — Мы можем позволить себе только что-то одно. Решай сама. А вообще… меня это всё за*бало уже. Я пошел проветрюсь.
Я повернулся и вышел через главный вход, хлопнув дверью. Жаркий, шумный воздух рынка ударил в лицо. Но я не пошёл далеко. Сделав небольшой круг, я вернулся к глухой боковой стене магазина, где та самая чёрная дверь была едва заметна. Она была приоткрыта на сантиметр — видимо, для проветривания этой затхлой норы. Вопрос о контроле жёг мне мозг. Что они там делают? О чём говорят? Подчинится ли она моему ультиматуму? Или…
Я бесшумно приоткрыл дверь ещё немного и протиснулся внутрь. Это оказалась крохотная, заставленная коробками подсобка. Через другую, уже стеклянную дверь с матовой плёнкой я мог видеть размытый силуэт Артура за прилавком и слышать голоса. Я притаился в темноте, сердце колотилось уже не от возбуждения, а от адреналина слежки. Я вернулся. Но теперь я был не мужем, делающим вид, что читает новости. Я был шпионом в собственном браке. И это было унизительно и необходимо одновременно. Контроль надо было вернуть любой ценой. Даже такой. Стоя в душной темноте подсобки, я видел сквозь матовое стекло лишь размытые силуэты, но каждое слово долетало до меня с леденящей ясностью.
Услышав хлопок двери и мои последние слова, она замерла посреди магазина. Её плечи сначала напряглись, а потом обмякли. Последовала тишина, а затем — сдавленный, прерывистый всхлип. Она не просто обиделась. Она была на грани слёз, и в этом всхлипе звучала детская беспомощность и уязвлённая гордость. И тут в игру вступил Артур. Его сиплый голос зазвучал приторно-медово, полным фальшивого участия.
— Ой-ой-ой, не расстраивайтесь, солнышко! Какие слёзы, а? На такую красоту — и деньги жалеть? — Он подошёл ближе, его размытая тень наклонилась к ней. — У меня бы была такая жена — я б на руках носил! Каждый день новое платье покупал! Такую жемчужину в тряпках держать — грех!
Я сжал кулаки в темноте, ногти впились в ладони. Этот жирный гиен...
Так бывает не случайно