продолжил он с деланной сердечностью. Послышался звук открывания небольшого холодильника за прилавком, звон стекла. — Вот, гостевой запас. Хорошее, грузинское. Разве можно такие глазки грустить заставлять?
Раздался звук наливаемого вина. Первый бокал она, судя по молчанию и затем короткому, жадному глотку, выпила почти залпом.
— Вот, умничка, — тут же защебетал он, и послышался звук новой порции, льющейся в бокал. — Выпейте ещё, всё плохое сразу отпустит. Мужчины они все такие... не ценят.
Под этот поток утешительного яда и сладкого вина ушёл ещё один бокал. В её голосе, когда она наконец заговорила, уже не было слёз, а была сдавленная, чуть заплетающаяся речь:
— Он... он просто не понимает...
— Конечно не понимает! — тут же подхватил он. — А я вот понимаю. У вас фигура... просто восхитительная. Скульптурная. Такой и купальник нужен не абы какой, а особенный. Давайте-ка я вам подберу что-то действительно стоящее, а?
Она что-то невнятно пробормотала в ответ, что, видимо, прозвучало как согласие. Сначала всё было относительно «прилично». Он принёс парочку купальников. Я слышал, как шуршит занавеска примерочной, его восхищённые возгласы: «Ой, мамочка! Смотрите-ка! Это же на вас как влитое!» Но каждый раз, после минутного молчания, раздавался его разочарованный вздох: «А нет... знаете, вот здесь не ложится... фасон не тот... скрывает все достоинства». И она, покорная, выходила в следующем. На пятом купальнике что-то изменилось. Внезапно его голос стал ближе, интимнее.
— Нет-нет, вот смотрите, — сказал он, и в тоне появилась властная, «профессиональная» нота. — Чувствуете? Здесь, под грудью, не держит. Совсем. — Послышался короткий, шлёпающий звук — звук ладони, приложенной к телу через ткань. — Видите? Провисает.
Я замер, кровь стучала в висках. Он трогает её. Через купальник. Трогает её грудь. Я ждал, что раздастся шлепок, её возмущённый крик. Но в ответ был лишь её смущённый, хмельной вздох: «П-правда?»
— Конечно правда! Я же профессионал! — Артур уже не скрывал торжества. Послышались новые звуки — уже не единичные прикосновения, а медленные, поглаживающие движения. Он лапал её. И она молчала. Одурманенная вином, лестью и этой внезапной, грубой «заботой» о её совершенстве.
— Этот тоже не годится, — заключил он, и его голос прозвучал прямо у неё в ухе. — Снимаем. Давайте-ка я помогу.
Раздался испуганный, тонкий звук — её руки, схватившиеся за чашки лифчика, чтобы помешать ему.
— Н-нет...
— Да что вы, родная! — засмеялся он, и в смехе этом не было ничего весёлого, только похотливая уверенность.
— Я же как портной! Для меня это — просто манекен, просто работа! Стесняться меня не нужно, я всё видел, всё знаю. Я ж помочь хочу!
Наступила пауза. Длинная, тягучая. И затем — тихий звук расстёгивающихся завязок. Он снял с неё верх купальника. Прямо в зале. Прямо перед собой. Мои ноги стали ватными. Я прислонился к холодной стене, чувствуя, как мир сузился до щели в матовом стекле и этих звуков. Потом он, видимо, принёс «идеальный» вариант. Снова шорох ткани, его деловитые команды: «Поднимите руку... теперь другую...». И снова, едва купальник оказался на ней, его ладони вернулись к её груди.
— Вот! Теперь — идеально! — провозгласил он, и в его голосе слышалось не только удовлетворение портного, но и триумф самца. — Чувствуете, как держит? Как облегает? Сейчас я проверю всё... — Его тень закружилась вокруг неё, а поток дешёвых, похотливых комплиментов полился с новой силой. — Такая линия... такой изгиб... Это же произведение искусства! Он больше не притворялся, что поправляет ткань. Он гладил её. Наслаждался. И она, оглушённая, сбитая с толку, позволила этому случиться.
как я стал соской