Мы все родом из детства. И как бы ни взрослели мы год за годом, кем был в юные годы, тем во многом и останешься навсегда. Возьмем, к примеру, покорного, галантного мужчину, который, казалось бы, находится «под каблуком» у своей дамы. Подобный характер – не случайность, но плод особого воспитания.
Вена, последнее десятилетие XIX века, эпоха императора Франца Иосифа. Юный Леопольд отпрыск добропорядочной, но несколько обедневшей дворянской семьи, был отдан на попечение своей тётушки. Вдова дипломата, женщина зрелая, властная и изысканно красивая, она решила переплавить мягкого и мечтательного племянника в образец австрийского кавалера. Её методы были далеки от либеральных веяний времени.
Всё решилось в день его рождения. После торжественного завтрака с тортом «захер» и поздравлений, тётушка вызвала его в свой будуар – святилище, пропитанное ароматами духов «Molinard» и старого дерева. Леопольд вошёл, почтительно потупив взор в узор персидского ковра.
– Ты подрос, Леопольд, – начала она, и её голос, низкий и бархатный, заставил мальчика вздрогнуть. – А значит, возросли и твои обязанности, и твоя ответственность.
Именно тогда он увидел. Рядом с её креслом, на полу, лежали сброшенные туфли из лайки. А из-под темного шелкового платья, ниспадавшего волнами, выглядывала её нога. Совершенно босая. Кожа была ослепительно белой, почти фарфоровой, с тонкой голубоватой венкой у щиколотки. Пальцы, изящные и ухоженные, слегка шевельнулись на ворсе ковра. Вдруг, с необъяснимой силой, его охватило дикое, стыдное желание – прикоснуться губами, нет, языком к этой божественной стопе, ощутить её тепло и гладкость. Он покраснел до корней волос, смущенный собственным порывом.
– Для порядка и дисциплины, которые суть основа благородного характера, я введу для тебя регулярные сеансы исправления, – продолжала тётушка, словно не замечая его смятения. – Каждую субботу, в назидание за неделю. Сегодня – первый раз. Порка розгами, десять ударов.
– Но... тётя, в чём моя вина? – выдавил он, боясь прогневать её.
– Вина твоя – в природной лености духа, которую надобно искоренить, – холодно ответила она. – Душу лечат через тело, дабы её не погубить. Смотри.
Она кивнула в сторону конторки у стены. Рядом стояла высокая фарфоровая бадья, а в ней – связка длинных, гибких ивовых прутьев, вымоченных в воде для эластичности.
– Ложись.
Сердце бешено колотилось. Леопольд покорно подошел, лег на прохладное дерево, уткнувшись в него лицом. Он слышал, как она приблизилась, как шелестит её платье. Первый удар был подобен жгучему поцелую молнии. Боль, острая и унизительная, пронзила всё его существо. За ним – второй, третий... Он стиснул зубы, стараясь не вскрикнуть, и в этом аду странным образом снова возник её образ – не грозной палачихи, но недосягаемой богини. Его взгляд, затуманенный слезами, поймал её босую ногу, стоявшую на ковре в шаге от его лица. Каждый удар розги словно приближал его к ней, делал эту близость невыносимо сладостной и горькой одновременно. Он любил её в эту минуту какой-то искажённой, болезненной, но всепоглощающей любовью.
Нанеся положенные десять ударов, тётушка положила розгу на конторку.
– Встань.
Он поднялся, с трудом удерживая равновесие, зад пылал, как в горниле.
– Теперь подойди и вырази свою благодарность за исправление. Поцелуй мне ногу.
Не смея ослушаться, Леопольд опустился на колени. Ковер был мягким под ними. Он склонился к той самой босой ноге, увиденной им ранее. Его губы, дрожа, едва коснулись её подъёма – кожи, поразительно нежной и прохладной. Вкус соли от слез смешался с тонким ароматом пудры. Он задержался на миг, и она не отстранилась.
– Достаточно. Теперь стой в углу на коленях, час. Подумай об усвоенном уроке.
Этот день рождения навсегда разделил его жизнь на «до»
Ночь без сна