в своих увлечениях. Его долг – обеспечить ей этот комфорт, быть опорой и... благодарным зрителем. Терпение и всепрощение – его доспехи».
Леопольд слушал, и слова, как раскаленные иглы, входили в его сознание глубже, чем удары розги – в плоть. В его воспаленном мозгу рождался идеал: он, взрослый, в элегантном костюме, стоит на коленях перед прекрасной, надменной женой. А она, лаская его волосы ногой в шелковой туфельке, рассказывает ему о другом мужчине. И он, замирая от щемящего восторга, целует ее ступню и шепчет: «Спасибо, что позволила мне это услышать. Чем я могу служить тебе дальше?»
«Когда ты женишься, – заключила тетушка, откладывая розгу после заключительного, особенно сильного удара, – ты сам должен будешь просить свою супругу быть честной с тобой в своем непостоянстве. Это будет высшим доказательством твоей любви и силы. Встань».
Дрожа, с пылающей, будто раскаленной докрасна кожей, он поднимался. Боль пульсировала, сливаясь с экстазом покорности.
«А теперь подойди и поблагодари за науку».
Он падал на колени перед ее креслом. Она медленно закидывала одну ногу на другую, обнажая ступню. Он целовал ее – сначала осторожно, потом, с ее молчаливого позволения, задерживался губами на подъеме, вдыхая смесь ароматов дорогого мыла и власти. Этот момент был кульминацией, наградой, ради которой стоило терпеть ад. В этом прикосновении заключалась вся истина: он – ничто, она – всё. И в этом «ничто» была его единственно возможная, горько-сладкая ценность.
«Иди в угол. На колени. Думай», – звучал финальный приговор.
И он думал. Стоя на коленях, с горящими щеками и пылающими ягодицами, Леопольд мысленно повторял урок и лелеял в себе будущее. Он мечтал не о завоеваниях, а о великом, жертвенном смирении. Он будет идеальным мужем. Он сам попросит свою будущую жену изменять ему. И, целуя ее ноги за каждую новую историю, он будет чувствовать себя истинным рыцарем, вассалом, нашедшим свое незыблемое место у подножия трона своей королевы. Так, суббота за субботой, розга и бархатный голос выковывали из мечтательного мальчика идеального раба грядущего века – с безупречными манерами и будущей счастливой долей.
****
Леопольд, достигнув возраста, когда пора было подумать о семье, подходил к выбору невесты с методичностью коллекционера, ищущего редкий, заранее известный ему экземпляр. Юные, невинные барышни с их робкой влюбленностью и наивными мечтами о равенстве мужу вызывали в нем лишь скуку и легкое презрение. Его манил иной аромат – аромат зрелой, устоявшейся власти, смешанный с духами, пудрой и едва уловимым шлейфом чужих сигар. Он искал не ровню, а наследницу. Наследницу той кафедры, с которой его тетя читала свои беспощадные и прекрасные проповеди.
Элеонора фон Штауффенберг, урожденная графиня Эстерхази, стала этим идеалом, воплощенным в плоть. Двадцать три года – не возраст неопытности для женщины, уже успевшей стать женой боевого генерала и вдовой, получившей в свое полное распоряжение его значительное состояние и связи. Слухи о ней ходили по Вене густые, как сливки в кофе. Ее покойный супруг, генерал, человек жесткий и властный в казармах, умер от апоплексического удара на учениях. Говорили, что причиной удара могла быть не столько жара, сколько анонимная записка, детально описывающая, как проводят вечера его молодая жена и его же адъютанты. Похороны были пышными, офицеры несли гроб с лицами, выражавшими неподдельное горе. Многие из этих офицеров уже на следующий вечер тихо стучались в черный ход ее особняка, чтобы «выразить соболезнования лично».
Леопольд впервые увидел ее в опере, в ложе. Она была в глубоком трауре, но черный шелк ее платья облегал формы так откровенно, что сам цвет становился не символом скорби, а заявкой на запретный, опасный плод.
сeти нa бaнкeтe