Леопольд. Там, в комнате, заставленной трюмо и мягкими пуфами, уже не стояла простая скамья. Ее заменил специальный козелок, обитый красным сафьяном, с удобными подушками для колен и мягкими ремнями, которые, впрочем, никогда не использовались – воля Леопольда была надежнее любого каната.
Процедура была лишена эмоциональных нотаций его тетушки. Элеонора была не педагогом, а жрицей, исполняющей обряд. Она молча, с холодной эффективностью, наносила удары гибким хлыстом из сплетённой кожи буйвола. Боль была острой, очищающей, долгожданной. В этой боли Леопольд вновь ощущал себя тем мальчиком у ног богини, и его преданность жене закалялась, как сталь.
После положенного счета он поднимался, и, не вытирая слез, подползал к ее ногам. Она, полулежа на оттоманке, позволяла ему смиренно целовать свои ступни теплые обожаемые. Он благодарил ее шепотом, а она ласково проводила пальцами по его волосам – высшая форма одобрения.
Иногда, после особо яростных сеансов или когда ей нужно было «закрепить урок», она, не вставая, рассказывала ему откровенные детали своих внебрачных похождений. Леопольд слушал, прижавшись щекой к ее колену, и его охватывало то самое щемящее, пьянящее блаженство смирения. Он был посвящен в самые сокровенные тайны своей королевы. Он был ее доверенным лицом, ее рабом, ее мужем. В этом статусе он нашел свое совершенное, неизменное и горько-сладкое счастье.
Любовница дочери