Сингапур встретил нас не жарой, а ледяным кондиционированным дыханием из стеклянных дверей небоскрёбов. Воздух пах не морем и мазутом, а стерильной чистотой, сладковатым ароматом уличной еды и тоской. Я шёл за Рамоном, как привязанный, чувствуя, как толстый конверт в кармане его робы жжёт мне бок через ткань. Мои деньги. Моё спасение. И его рука, тяжёлая на моём плече.
Он вёл меня не в сторону вокзала или автовокзала, а вглубь города, в лабиринт узких переулков, где небо закрывали вывески на непонятных языках и гирлянды огней. Здесь пахло уже по другому: жареным маслом, канализацией, пряностями.
— Расслабься, Лиза, сказал Рамон, и голос его был не сиплым командным, а почти... отеческим
. -Всё позади. Тот корабль, эти звери... Он покачал головой, делая вид, что сожалеет.
— Я, конечно, перегнул палку. Сильно. Гормоны, всё это... Но ты же понимаешь? Иначе они бы тебя сожрали заживо. Ты бы не выжил. Ты видел, какие там глаза были.
Я молчал, уставившись в его стоптанные ботинки. Часть моего сломанного мозга хотела верить. О, как хотела. Что всё это грязная, но необходимая операция по спасению. Что боль, унижение, эта женская одежда и эта... эта новая грудь, от которой мне до сих пор было не по себе, всё это было ценой за жизнь.
— Конверт я забрал для твоего же блага, продолжал он, снисходительно, как ребёнку.
— Ты бы его тут же потерял или у тебя бы его отобрали. Здесь, в Сингапуре, полно таких, как те ребята на корабле, только похитрее. Я сохраню. Купим тебе нормальную одежду, билет. Домой.
«Домой». Слово прозвучало как сказка. Не в тот посёлок, к Борису и матери. А просто... в Украину. В знакомый язык, в снег, в возможность снова стать никем. Просто невидимым человеком.
— Но есть одно «но», Рамон остановился, развернул меня к себе. Его глаза были серьёзны, почти честные.
— Документы. На тебя, на Митю, теперь есть... пятно. На корабле тебя списали по медицинским показаниям. Гормоны. Если ты сейчас появишься как Митя худой пацан с... он кивнул в сторону моей груди, . ..с этим, и с женскими чертами в паспорте, который всё ещё мужской, у тебя будут вопросы. Большие. Могут депортировать. А могут и посадить. За мошенничество. За подлог. Не знаю, как ваши законы, но здесь, в Азии, с этим строго. Очень.
Он положил обе руки мне на плечи. От него пахло дешёвым одеколоном и тем самым ромом.
— Поэтому сейчас, пока мы не разберёмся с документами, ты должна быть Лизой. Только так. Для всех. Для полиции, для отеля, для всех. Ты моя... племянница. Приехала погостить. Поняла?
Во мне боролись страх и слабая, пьянящая надежда. Это звучало логично. Ужасно, унизительно, но логично. Быть Лизой ещё немного, чтобы однажды снова стать Митей. Это была цена.
Я кивнула. Мой голос прозвучал хрипло и по-женски -привычка уже въелась в горло:
— Поняла.
— Умничка, он потрепал меня по щеке, и его пальцы были шершавыми, но не грубыми.
— Вот и славно. А теперь давай найдём место переночевать. Не пафосное. Скромное. Чтобы лишних глаз не было.
Мы остановились у неприметной двери с вывеской «Hourly Hotel». Помесячно слишком дорого, посуточно подозрительно. Почасово то, что нужно. Для «дяди и племянницы», которым нужно просто переночевать.
Рамон оглянулся на меня. Я стояла, сгорбившись, пытаясь спрятать свою новую, чужую форму в слишком большой робе, смотрела на него глазами, в которых смешались остатки ужаса и крошечная, ядовитая искра доверия.
— Всё будет хорошо, Лиза, повторил он, и его улыбка была самой страшной вещью, которую я видела за весь этот долгий путь. Потому что
Допрос.