(как ему казалось!) лежала на нём, навалившись всем своим весом, и больно уткнувшись локтями ему в спину. Блаженно сопела и похрюкивала. Даже вроде бы чему-то посмеиваясь. Ясно чему – его беспомощному унижению.
Ей ведь не секс сейчас нужен был. Ей необходимо было продемонстрировать всему пансиону, что это моя вещь, и я возьму вот сейчас её, и прямо посреди экзамена выебу как сидорову козу! И никакая Стеша мне в этом не помешает. А потом...
А что потом, он даже думать боялся.
— Не волнуйся, я о тебе тоже позабочусь... - сказала она, слезая с него и опять возясь за его спиной. Он краем глаза успел заметить, что она торопливо натягивает на свою правую ступню презерватив.
«Нет! – взмолился он мысленно. – Только не это!!!».
Но случилось именно ЭТО. То, чего он так ненавидел и боялся. Милфа презрительно ухмыляясь, запихнула ему под хвостик свою горячую, жирную и скользкую ступню. И стала трахать его, уверенно раздвигая булки и самодовольно любуясь его гримасой боли и унижения, которую он не смог скрыть. Долгое воздержание тоже сыграло свою роковую роль. По щелчку пальцев милфы его «кольцо верности» на мошонке раскрылось, а Екатерина как раз в этот момент остановила фрикции и пошевелила пальчиками ноги как раз в районе его предстательной железы и...
И позорный, мокрый, горячий анальный оргазм затопил его сознание лавиной извращенческого сумасшедшего кайфа. Москвич рычал, стонал, шипел и брызгал слюной, но ничего с собой поделать не мог – милфа умела его вывернуть наизнанку и оттопырить как резиновую куклу. Да ещё и заставить получить от этого самое паскудное в мире наслаждение – наслаждение насильно выебаной шлюхи.
Как перед ним вновь появилось это зеркало, он уже и не помнил.
Просто покачнувшись, полетел в него, больше всего боясь разбить его и порезаться об осколки.
Но не разбил. Ничего такого страшного не случилось. Просто он падал и падал в зазеркальную пустоту, в миллион своих отражений, всё уменьшаясь и уменьшаясь в размерах, пока не ощутил себя крошечной фигуркой среди бесчисленных флакончиков, пудрениц, шкатулочек, расчёсок, несессеров и прочих дамских принадлежностей, которыми всегда был завален прикроватный столик милфы.
А его одежда свалилась на пол. Ибо он уменьшался абсолютно голым.
И зазвучала песенка из далёкого детства:
«На моём уютном столике
Танцуют рожицы смешные польки.
Эти рожицы росточком с гномиков,
Но эти гномики – такие комики...»
И песню эту пела милфа. Прищёлкивая пальцами в такт песенке. Москвич увидел её огромное, приблизившееся из темноты мясистое улыбающееся лицо.
Ничего себе рожица росточком с гномика... - подумал он. – Ах, это я, похоже, стал гномиком...
Он огляделся и увидел, что стоит на крыше четырёхэтажного дома, и домом этим был комод, а позади него таинственно искрилось то самое тёмное зеркало, из которого он только что вывалился, уменьшившись раз десять.
— Попался? – спросила Екатерина, разглядывавшая его с улыбкой гурмана, готовящегося полакомиться паштетом фуа-гра. – Я нашла для тебя самое безопасное место на всём Маркистане...
Тут она осторожно взяла его двумя пальцами как нежную бабочку, чтобы не дай бог не сломать ей крылышки, и, перенеся куда по воздуху, опустила в глубокий темный колодец.
«Где это я?» – подумал Москвич, опустившись на что-то мягкое, наподобие пористого каучукового ковра. Кругом было темно, и стоял густой аромат полыни и чего-то до боли знакомого... Ах да! Этот аромат он не смог бы забыть никогда – кругом пахло Екатериной, её зловещей сущностью и неутолимой похотью.
Наверху вспыхнул неровный свет, и он снова увидел Её лицо – на этот раз милфа победно улыбалась, будучи абсолютно уверенной, что уж из этой тюрьмы он не выберется никогда!
Зямочка