И тогда это накрыло её. Оргазм. Не волна, а цунами. Всё её тело сжалось в судорожной дуге, так что только мы двое и удерживали её, не давая сломаться. Внутренние мышцы её влагалища и ануса схватились в серии быстрых, неистовых спазмов, сжимая нас с такой силой, что мы оба застонали. Она кричала, беззвучно, потому что воздуха не хватало, её горло лишь хрипело, а глаза, широко раскрытые, смотрели в потолок, ничего не видя.
Этот мощный, конвульсивный пик длился вечность. Когда её тело, наконец, обмякло, безжизненно повиснув на нас, Аяка кивнула.
Мы замерли, тяжело дыша, всё ещё соединённые с ней и друг с другом через её измученное тело.
— Выходите. Аккуратно, - сказала Аяка.
Мы медленно, с тихими хлюпающими звуками, освободили её. Маоко безвольно сползла с Кенджи на бок, на ковёр, свернувшись калачиком. Она не двигалась, лишь её плечи слегка вздрагивали.
— Финальный аккорд, - Аяка подошла к ней и легонько пнула её ногой в бедро: - Встань на колени, солдат. Прими последнее знамение.
Маоко с нечеловеческим усилием подчинилась. Она встала на колени, её тело было покрыто потом и следами слёз. Она не пыталась ничего прикрыть, просто сидела, опустив голову.
— Подними лицо! - приказала Юки, уже стоя рядом со мной, её рука обхватывала мой чувствительный член. Аяка сделала то же самое с Кенджи.
Мы с Кенджи, дрожащие от возбуждения, встали перед Маоко. Юки и Аяка ловко, почти профессионально, начали дрочить наши члены, вызывая последние, болезненно-приятные спазмы.
— Рот открыть! - сказала Аяка, и её голос не терпел возражений.
Маоко послушно открыла рот, высунула язык. Её глаза были пусты, в них не осталось ничего, кроме абсолютной усталости и, возможно, смирения.
Юки и Аяка направили головки наших членов к её лицу.
Для меня это было не совсем наслаждение, а нечто вроде испытание через унижение. Острая, почти болезненная чувствительность переполненного, уставшего органа в крепких пальцах Юки. Головка набухла и горела огнём. Я смотрел на лицо Маоко, на её высунутый язык, на закрытые веки с мокрыми ресницами, и чувствовал не похоть, а жгучую, всепоглощающую жалость и стыд. «Зачем мы это делаем? Зачем она это принимает?» - билось в висках. Но тело, преданное и обманутое, отзывалось на мастерские прикосновения. Первая густая, белая капля вырвалась и повисла на кончике моего члена, прежде чем оторваться и упасть вниз. Я видел, как она, тёплая и липкая, приземляется прямо на розовую поверхность её языка. Во мне всё сжалось от противоестественности этого жеста - финальной печати на ритуале. Это был не экстаз, а извержение последних остатков моей воли, моей вины, моего соучастия в этом акте. Каждая следующая капля, которую выжимали из меня, была похожа на внутреннее кровотечение.
Для Кенджи, судя по его сдавленному стону и тому, как его ноги задрожали, это было иначе. Под руками Аяки, в его стонах слышалось не боль, а исступлённое, мальчишеское торжество. Он смотрел на Маоко не с жалостью, а с каким-то обожающим, пьяным восторгом. Для него эти последние капли на её лице были не клеймом, а трофеем. Высшей наградой. Его мечта сбылась самым фантасмагорическим образом, и теперь он, захлёбываясь от переполнявших его чувств, отдавал ей своё последнее, как дань поклонения. Его струйки, попавшие ей на щёку, были для него, возможно, слезами восторга, материализовавшимися в сперме. Он выл тихо и прерывисто, и в этом вое было облегчение и триумф.
Подруги помассировали нас ещё, выжимая последнее, пока наши финальные капли не украсили её лицо, смешавшись со слезами и потом. Мои - на её языке и губах. Его - на скуле и подбородке, откуда
Реальная история