«Дааа, я плохая! — выдохнула я ему в рот. — И ты должен меня наказать. Слышишь? Накажи меня. Трахни меня! Грубо!»
Мои слова повисли в воздухе на секунду. Потом я увидела, как в его глазах что-то переламывается. Та нерешительная нежность уступила место тому самому, дикому огню, которого я так жаждала. Он резко развернул меня, поставил раком и врезался, одним резким, властным толчком, который выгнул мою спину дугой и вырвал из горла не крик боли, а хриплый, победный стон. И в этот миг, когда привычный мир рухнул, я наконец-то почувствовала себя дома.
Его толчки были такими, какими я всегда мечтала их чувствовать — властными, животными, лишёнными той нерешительной нежности, что всегда разделяла нас. Я стонала, подмахивая ему навстречу, стараясь насаживаться глубже, мои бёдра дрожали, киска сжималась вокруг него, хлюпая от соков.
"Даа, вот так! — выдохнула я, и мой голос прозвучал непривычно. — Сильнее!».
Его ответом был низкий рык. Его руки, обычно такие ласковые, грубо схватили меня за бёдра, впиваясь пальцами в плоть, прижимая меня к себе так, чтобы каждый удар достигал самой глубины. Я чувствовала, как его бедра шлёпаются о мои ягодицы с влажным, откровенным звуком, а его яйца тяжело бились о мою киску с каждым его движением.
"Ааах... милый... дааааа... Ещеее... Сильнее..." — мой стон вырвался не мольбой, а требованием, когда его бёдра с новой силой ударили о мои ягодицы.
Его ладонь скользнула вверх по моей спине, грубая и влажная от пота. Вдруг пальцы замерли между лопатками, нащупывая неровность – неровность от следов, что я пыталась скрыть под тональным кремом.
— Что это? — просил он, продолжая двигаться.
— Ничего... — выдохнула я, но очередной его толчок заставил меня вздрогнуть. — Замок... от спальника... вдавленный...
— Замок? — в его тоне мелькнуло что-то острое. Палец с усилием провёл по коже, словно проверяя. — Большой у тебя замок.
Я чувствовала, как под его прикосновением крем сходит, обнажая кожу. Он вел пальцем ниже, к пояснице, где бледнели желтые разводы.
— Ствол, — повторил он, и в его голосе послышался холодный интерес. Его движения стали чуть жестче, целенаправленнее. — Любопытный ствол. Следы... как от пальцев.
Его большие пальцы вжались во внутреннюю сторону моих бёдер, туда, где отпечатки были самыми явными и где моя ложь рассыпалась в пыль. Боль от его хватки смешалась с волной пошлого возбуждения.
— И здесь тоже оступилась? — спросил он, и в вопросе звучала уже не проверка, а игра. Игра, в правила которой я вдруг отчаянно захотела играть.
— Нет... — выдохнула я, и голос сорвался. Игра была слишком манящей, чтобы останавливаться. — Здесь... здесь меня держали.
Он замер на секунду, глубоко внутри. Воздух в комнате наэлектризовало.
— Держали? — переспросил он, резко толкнув в меня свой член до конца. — Крепко?
— Очень... — признание вырвалось хриплым шёпотом, и от него по спине побежали мурашки. — Чтобы я... не вырвалась.
— Хорошие помощники у этого ствола, — процедил он, и я почувствовала, как его губы касаются моего плеча, того самого места, где был едва заметный след от укуса. — А здесь? Тоже ствол помог?
Игра становилась невыносимой. Потому что за каждым его игровым «стволом» стояла реальная память — грубые руки, чужое дыхание, боль, которую я теперь предательски вспоминала с содроганием.
— Нет... — прошептала я, уже на грани, чувствуя, как нарастает дикий, греховный восторг от собственного признания. — Здесь... меня кусали.
Он не стал целовать. Он укусил. Резко, до яркой боли, которая пронзила
второе открытие взрослой жизни.