всё тело и слилась с глубинными спазмами где-то внутри. Я вскрикнула.
— И тебе понравилось? — его голос гудел у самого уха, пока он снова начал двигаться, уже с новой, животной яростью.
— Да... — застонала я, и это был уже не стон боли, а стон соучастия в этой чудовищной игре. — Понравилось...
— А здесь? — его пальцы скользнули ниже по спине, к самому краю талии, где был ещё один бледный синяк.
Я закрыла глаза, позволяя образам нахлынуть. И вместо того чтобы выдумывать про ветки, выдохнула правду, от которой закружилась голова:
— Здесь... прижимали к земле... — голос предательски дрогнул от возбуждения. Я возбуждалась от этого. От этих слов. От того, что говорю ему это, пока он трахает меня сзади, как будто подтверждая каждую историю.
Игорь издал низкий, одобрительный звук.
— Моя жена, — прорычал он, вколачивая в меня каждое слово вместе с собой, — оказалась в таком... интересном лесу.
И для него это действительно была игра. Жесткая, властная, но игра. Он видел азарт в моих глазах, слышал хрипоту в голосе и думал, что мы вместе фантазируем на тему моего похода. Он не знал, что каждый его «ствол» и «ветка» — это Дима, это Алексей Викторович, это грязный пол палатки.
Но я знала. И в этом двойном дне — в его игровом неведении и моей постыдной правде — заключался самый извращённый кайф. Я стонала, подмахивая ему, выкрикивая детали, которые он принимал за эротические фантазии, а я-то знала, что это крики из моей прошлой недели. Он очищал меня игрой, даже не подозревая, какую грязь он на самом деле смывает.
— Ты мне нравишься такой, — прорычал он. Его слова, такие неожиданные, подожгли фитиль внутри.
Я резко перевернулась на спину, широко развела ноги, подставив ему свою мокрую, горящую киску. «Да? — выдохнула я, заглядывая ему прямо в глаза. — А какая я? Скажи!».
«Дикая...» — выдохнул он, войдя в меня мощным, уверенным движением. Его пальцы впились в мои бёдра, и он начал трахать меня с неистовой, грубой силой, от которой взвизгивала не только я, но и кровать.
«Даа! — закричала я в такт его толчкам, выгибаясь навстречу. — Ещё какая?»
Он наклонился ниже, его губы коснулись моей шеи, почти укусили. «Грязная...» — это слово прозвучало как признание и как обвинение.
«ЕЩЁ!» — взвыла я, чувствуя, как от этих слов по моей коже бегут мурашки, а внизу всё сжимается в сладком предвкушении.
Его движения стали ещё более яростными. «Распущенная...» — прошипел он, и в его глазах плясали дьявольские искры.
Этого было мало. Мне нужно было слышать больше. Громче. Грязнее. «Назови меня! — потребовала я, мои пальцы впились в его спину. — Назови меня так, как ты думаешь! Как ты видишь меня сейчас!»
Он замолчал, лишь учащая ритм, вколачивая в меня свой член с такой силой, что у меня перехватывало дыхание. «Скажи!» — взмолилась я, уже на грани.
«Сучка! — вырвалось у него наконец, и это слово прозвучало как выстрел. — Моя сучка!»
«Да-а-а-х! Я сучка!» — вырвалось у меня, и это слово, как раскалённый штырь, пронзило меня. Но даже оно не могло заполнить ту пустоту, ту жажду унижения, что пылала во мне. Мое тело действовало само.
Я сделала то, о чём раньше лишь стыдливо мечтала в самые тёмные ночи. Мои рука, скользкая от пота и соков, резко опустилась между наших тел. Я вывела его член из моей трепещущей киски и твёрдо, без тени сомнения, приставила его пульсирующую головку к другому входу — тугому, пылающему огнём стыда и желания. Затем я схватила себя под
Исполнение желаний.