Том ввёл второй палец, растягивая её. Она приняла его легко. Потом третий. Его рука работала внутри неё методично, в такт движениям её рта на его члене. Он чувствовал, как её внутренние мышцы сжимаются вокруг его пальцев, как она становится всё более мокрой. И его собственное тело откликалось. Член в её рту стал оживать, наливаться тяжестью, увеличиваться. Он почувствовал знакомое напряжение у основания.
Тогда он вынул пальцы, поднял голову с матраса и жадно поцеловал её половые губы. Потом его язык начал свою работу — широкими, плоскими движениями он вылизывал её всю, от клитора до ануса, забираясь в каждую складку. Его член окончательно превратился в твёрдый, вертикальный стержень плоти. Эмили резко развернулась и с громким стоном опустилась на член сына. Она приподнялась и снова опустилась, задавая ритм — не быстрый, но мощный, глубокий, заставляющий его член выходить почти полностью и с силой входить обратно.
— Малыш, — хрипло выдохнула она, — ты вернулся.
Её руки упёрлись в его бёдра для опоры, спина выгнулась. Она делала свою работу. Материнскую работу. Эмили продолжила двигаться, её бёдра мерно и безостановочно поднимались и опускались. Она наклонилась ниже, и её тело прильнуло к сыну. Её твёрдые, набухшие соски упёрлись в его грудь.
Она взяла его голову, пальцы вцепились в виски, заставляя его смотреть прямо в её глаза.
— Малыш, слушай меня, — сказала она, её голос, низкий и хриплый от напряжения. — Что бы он ни сделал с нами дальше... Что бы ни заставлял делать нас... — она сильно сжала его член. — У нас есть одно. Самое главное. Мы — мама и сын. Ты вышел из меня, — её губы дрогнули, но голос не сломался. — И сейчас ты снова во мне. Это — навсегда. Мы всегда будем вместе. Потому что я никогда не отпущу тебя. И ты... ты всегда будешь частью меня.
И она снова начала двигаться — уже не отстранённо, а с какой-то новой, страшной силой, смешивающей в себе материнскую любовь, животную потребность и маниакальное желание закрепить эту чудовищную связь как единственную незыблемую истину в рушащемся мире.
Том лежал под ней, ощущая каждое движение её тела, каждое сокращение внутренних мышц, обнимавших его член. Его мир сузился до этого темпа, этого жара, этих глаз, прикованных к его глазам. Слова матери — «Мы всегда будем вместе» — отзывались в нём тяжёлым, тёплым эхом. Это была новая правда, страшная и единственная, и он цеплялся за неё, как утопающий за обломки разбитого корабля. Но ему не давал покоя один вопрос, который мучил его с того самого момента, когда она вдруг изменилась после прочтения газеты. И наконец он вырвался наружу, преодолев оцепенение.
— Мам... — его голос прозвучал хрипло и неуверенно, с той интонацией, с которой спрашивают о смертельном диагнозе. — Ты же говорила... что тётя Клэр и дядя Марк всё сделают. Что нас ищут. А потом... ты прочитала что-то и... сказала, что никто не придёт. — Он замолчал, глотая воздух, испуганный собственным вопросом. — Что... что было в той газете? Что ты прочитала?
Эмили не остановилась. Ритмичные движения её бёдер не прервались ни на секунду — это стало для неё таким же естественным и необходимым, как дыхание. Её взгляд не дрогнул. Он был холодным и ясным, хотя внутри она была готова разрыдаться. Но она не могла, не имела права разрыдаться сейчас, когда сын смотрел на неё, ища в ней опору. Она была единственной его защитой и слабость была непозволительной роскошью.
Как давно это было...