Потому что каждое утро ты будешь просыпаться с вопросом: «Может, сегодня?» А каждый вечер — засыпать с ледяным камнем разочарования в груди, потому что ничего не случилось. Так нельзя. Это убьет изнутри ещё быстрее, чем он.
Она снова сжала его внутри себя.
— Мы должны жить текущим моментом. Только им. — Она сделала глубокое, размеренное движение бёдрами, подчёркивая каждое слово физически. — Наша задача — пережить этот момент. Потом следующий. И следующий. И так — до тех пор, пока дышим.
Том молчал. Его пальцы, всё ещё лежащие на её бёдрах, слегка дрогнули, и через мгновение он тихо спросил, голос чуть сорвался, но в нём не было крика — только последняя попытка удержать что-то своё:
— А что будет с нашим домом? С нашими вещами? С моими... моими комиксами?
Это был последний, слабый отголосок того мальчика, который ещё цеплялся за тени старого мира.
Эмили на мгновение замерла на нём, и в её глазах мелькнула вспышка чего-то похожего на грусть, но тут же погасла.
— Дом? — Она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. — Мы официально мертвы. Поэтому дом, наш дом, перейдёт по наследству к твоей тёте Клэр, моей милой, безутешной родной сестрёнке.
— Она презирала наш дом. Считала его недостойным себя, слишком старым, слишком скромным для её статуса. Говорила, что в таком могут жить только неудачники.
Она снова начала двигаться, но теперь её движения были механическими, как у станка, выбивающего штамп на металле.
— Ей и Марку он не нужен. Как только она оформит все бумаги — а она это сделает быстро, Марк ей поможет, — она выставит его на продажу. А деньги, потратит их, может, на новую машину или на очередную пластику груди.
Она наклонилась.
— А наши вещи... твои комиксы, мои платья, твои игрушки... всё, что не представляет ценности... всё это просто выкинут.
— Мам... — его голос сорвался в шёпот, полный потерянности. — А что же тогда у нас осталось?
Эмили на мгновение полностью остановилась, замерла над ним. Тишина, нарушаемая только их тяжёлым дыханием и гудением вентиляции, стала вдруг оглушительной. Потом она медленно выпрямилась, но не слезая с него. Она провела руками по своим бёдрам — долгим, почти бесстрастным жестом, как будто она оценивала товар. Пальцы скользнули вверх, по животу, коснулись рёбер, обвели круги вокруг сосков, резко выделявшихся на бледной коже.
— Посмотри, — сказала она, и в её голосе не было ни вызова, ни стыда, только леденящая констатация. — У нас осталось вот это. Мое тело. И твоё тело. Больше — ничего. Абсолютно ничего. У нас нет одежды, чтобы прикрыться. Нет даже пары трусов. Нет зубных щёток, а те что есть - это Виктора. Нет книг. Нет игрушек. Нет фотографий. Нет ничего.
Её взгляд вернулся к Тому, и в нём вспыхнула странная, мрачная решимость.
— Остались только мы. Ты и я. И наши пять дырочек. — Она произнесла это слово отчётливо, без содрогания. — Две твоих и три моих. Это всё, что у нас есть. Всё, что мы можем предложить этому миру, чтобы остаться в живых.
Том замолчал, но через несколько секунд его губы снова шевельнулись, выдавая ещё один обломок его прежнего мира.
— А моя школа? — спросил он, и в его голосе прозвучала не надежда, а скорее растерянное любопытство. — Я... я больше не пойду? А мои друзья... Майкл и Дэнни... Они же будут спрашивать...
Это были вопросы ребёнка, который ещё не до конца осознал масштаб катастрофы. Он спрашивал о завтрашнем уроке, когда у него уже не было завтра.
Как я стала Ольгой.