его голосе этот детский отголосок, и что-то в её взгляде смягчилось.
— Школы больше не будет, малыш, — сказала она, и её голос приобрёл странный, почти учительский оттенок. — Все эти формулы, даты, правила... Ни одно из них не спасёт нас здесь.
Она сделала паузу, позволив ему ощутить пустоту этого утверждения, а затем её тон изменился, стал почти соблазнительным, как будто она предлагала ему запретный плод вместо утраченного рая.
— Но зато... нет больше контрольных. Никаких скучных уроков. Никаких глупых учителей, которые вечно ворчат. И не надо зубрить всю эту чушь, которая никому не нужна.
Она наклонилась к его уху, и её шёпот был горячим и интимным, полным извращённой гордости.
— А твои друзья... Майкл и Дэнни... Они там, наверху, только и мечтают, чтобы хоть раз в жизни увидеть женскую письку. А ты... — её губы коснулись его мочки уха. — Ты уже её не просто видел. Ты её ебешь. И лижешь. И знаешь её вкус. И это не какая-то чужая писька, малыш. Это писька твоей мамы. И она принадлежит тебе навсегда.
Ощущение было двойным. Глубокое, всепоглощающее опустошение — от осознания, что она, мать, говорит такое своему ребёнку. И одновременно — острый, тёмный прилив освобождения. Она сбросила последние оковы. Больше не надо притворяться. Не надо лгать о светлом будущем. Можно говорить самую грязную, самую животную правду, потому что другой правды больше не существует.
Её лицо приблизилось к его, глаза горели странным, лихорадочным блеском.
— Так что забудь про всё. Про школу, про друзей, про дом. Всё, что у нас осталось, — её голос сорвался на низкую, хриплую ноту, — это твой твёрдый член и моя мокрая пизда. Вот и весь наш мир. И все что мы можем делать — это ебаться до потери пульса.
Она откинула голову назад, выпустив из груди долгий, дикий стон. Одной рукой она упёрлась в его бедро для опоры, а другую резко опустила между своих ног. Её пальцы впились в разбухший, чувствительный клитор и начали яростно ласкать его, водя по пальцами из стороны в сторону. Её бедра задвигались с бешеной скоростью, она прыгала на его члене не просто с силой, а с животной, необузданной жадностью. Её мокрая пизда полностью принимала его внутрь и выпускала обратно, издавая хлюпающие, непристойно громкие звуки. Она ебалась, как будто это был единственный способ доказать, что она ещё жива, что она ещё что-то чувствует, что у неё ещё осталось хоть что-то своё — эта похоть, эта боль, эта связь.
Том, захваченный вихрем её движений, инстинктивно вцепился руками в её талию. Он не просто лежал — его бёдра начали встречные толчки, мощные и ритмичные, вгоняя член в неё с такой силой, что их тела сходились с глухим, мокрым шлепком. Они не целовались, не смотрели в глаза. Они просто ебались. Отчаянно, грязно, с полной отдачей этой единственной доступной им животной функции.
И оргазмы нахлынули на них почти одновременно — бурные, конвульсивные, вырывающиеся из горла не крики, а хриплые, надрывные вопли. Эмили затряслась, её пальцы замерли на клиторе, её внутренности судорожно сжались вокруг пульсирующего члена Тома. Он выгнулся дугой, его яички подтянулись, и он выплеснул в неё горячую струю, чувствуя, как её тело в ответ выжимает из него каждую каплю. Они застыли в этой позе на несколько секунд — спина Эмили выгнута, тело Тома напряжено до предела, — объединённые последними спазмами чудовищного, но неоспоримо совместного освобождения.
Глава 12. Течка.
Они лежали так, слипшиеся, липкие, пахнущие сексом и отчаянием, в абсолютной тишине, нарушаемой только их тяжёлым дыханием. Через несколько
Секретарь босса и её муж