— спросила я, и голос прозвучал сипло, неестественно весело.
«Играю, мам», — буркнул он, даже не обернувшись.
Мне этого было мало. Я подошла сзади, обвила его плечи руками, прижалась щекой к его стриженым вискам. Вдохнула. Пахло потом, подростковым дезодорантом и теплом от системного блока. Моя грудь, свободная под халатом, прижалась к его спине.
«Как же я тебя люблю», — прошептала я ему в ухо, и слова вышли липкими, как сироп. «А ты любишь маму?»
«Люблю-люблю», — отмахнулся он, пытаясь сконцентрироваться на экране. «Ну мам, вот я проиграл из-за тебя!»
Его раздражение, обычное, подростковое, не пронзило мой алкогольный кокон. Мне хватило этого механического «люблю». Я нехотя отпустила его, почувствовав, как между ног стало горячо и мокро от этого короткого объятия. Это было стремительно и постыдно, как удар тока.
«Я спать, — объявила я, ковыляя к двери. — Спокойной ночи, Кирилл».
«Да, спокойной», — прозвучало в ответ, уже поглощённое гулом игры.
В зале меня накрыло волной жара и наглой, пьяной решимости. Я стянула с себя халат, он шлёпнулся на пол. Плюхнулась на диван, поджала ноги, расставив колени. Ткань трусиков уже была влажной. Я не стала их снимать. Просто сдвинула в сторону, обнажив себя, и ткнула пальцами в раскалённую, скользкую плоть.
Алкоголь сделал своё. Стыд притупился. Осталось только настойчивое, грубое требование тела. Я не старалась быть тихой. Наоборот. Дыхание стало громким, хриплым. Пальцы двигались резко, без изысков, добиваясь не удовольствия, а разрядки, физиологического выключения этого невыносимого напряжения. Я закинула голову на подушку, и из горла вырвался приглушённый стон — не от наслаждения, а от отчаяния и пьяной отваги. Пусть слышит. Пусть знает, какая я. Какие мы все, одинокие и сломленные.
Оргазм накатил тяжёлой, короткой волной, больше похожей на судорогу. Тело на мгновение сжалось, потом обмякло. Сознание поплыло. Силы, чтобы дотянуться до одеяла, завернуться, прикрыться — не было. Я просто потянула уголок одеяла на себя, перевернулась на бок и провалилась в пустоту.
Я не поправила трусики, забыла. Тонкая, влажная полоска ткани так и осталась сдвинутой вбок, оставляя кожу лобка и смутный тёмный разрез открытыми для прохладного ночного воздуха, для случайного луча уличного фонаря, для любого, кто мог бы войти. Одеяло прикрыло только бок и плечи.
***
Тишину разорвал скрип половицы — один-единственный, резкий, прямо около дивана. Я не шевельнулась. Лежала лицом к спинке, поджав ноги к груди, в той же позе, в которой отключилась. Одеяло сползло на пол ковровой дорожкой.
Холодное утро вползало в квартиру через открытое на кухне окно. Воздух струился по коже, и особенно остро чувствовался там — на неприкрытой тканью, обнажённой коже лобка и влагалища. Мурашки пробежали по внутренней стороне бёдер. Я не почувствовала его взгляда на спине. Но я слышала его. Слышала, как он замер на месте. Как дыхание его затаилось на секунду. Как он, не двигаясь с места, осматривал.
Его взгляд был физическим касанием. Он полз по моим босым пяткам, по икрам, задержался на внутренней стороне поджатых коленей, куда свет падал особенно откровенно. Потом выше — на округлости ягодиц, на пояснице, на боку. И наконец — на груди. Большая, мягкая, давно не знавшая ничьего прикосновения, кроме случайного и грубого, она лежала, придавленная весом тела, но всё равно очевидная в своём объёме. Сосок, тёмный и сморщенный от утренней прохлады, уткнулся в складку дивана. Он это видел. Я знала.
Я всегда тщательно брилась и следила за своим телом. «Тело — твоё на всю жизнь, даже если ты его сдаёшь в аренду», — думала я, водя станком по нежной коже. Это была не гигиена, а последний акт уважения
Подробности отдыха по путевке выходного дня