я доела одна, крошки смахнула в ладонь и выбросила. А потом достала вторую бутылку — ту, что припрятала «на потом». «Потом» настало.
Одиночество — это не когда никого нет рядом. Это когда ты понимаешь, что тепло, которое ты хочешь, уже есть в этом доме. Оно спит в соседней комнате. И это знание жжёт изнутри сильнее любого вина.
Я напилась основательно, намеренно, как перед операцией. Стеснение растворилось. Я скинула с себя всё, даже трусы, и упала на диван, позволяя рукам делать то, что они давно хотели. Было не стыдно. Было горько и властно. Оргазм пришёл как спазм, выжимающий из меня всё — и вино, и тоску, и этот проклятый, липкий день. Я не укрылась. Просто разметалась на спине, голая, отдавшаяся на милость сквозняка и собственного опустошения.
Утро впилось в виски ледяными щипцами. Я застонала, пытаясь повернуться, и почувствовала странную стянутость на коже лобка. Я приподнялась, разглядывая засохшие, полупрозрачные капли. Не мои. Я знала консистенцию, знала запах. Сперма. Пахло... знакомо. Пальцы сами потянулись ко рту, к носу. Да. Тот самый запах. Тот, который я когда-то, в другой жизни, глотала, чтобы заработать на памперсы.
Мысли, тупые и тяжёлые, поползли, как тараканы:
Кирилл?
Или друг?
Картина возникла сама, яркая и невыносимая: он, в этой комнате, глядя меня, его рука... и вот это... на мне.
Стыд должен был накрыть с головой. Вместо него по жилам разлилось густое, тёмное возбуждение. Оно ударило в низ живота, заставив сжаться всё внутри. Нет, нет, это нельзя. Я же мать. Но тело уже не слушалось. Оно помнило этот запах. И оно знало, чей он.
Я накинула халат, поплелась в ванную. Лицо в зеркале было осунувшимся, с синяками под глазами, но в этих глазах горел какой-то новый, лихорадочный блеск. Кирилл. Точно он.
Душ. Горячий, почти обжигающий. Он не охладил. Он распарил, сделал кожу чувствительной, мысли — навязчивыми. Вода стекала по телу, смывая следы, но не ощущение. Он видел меня. Такую. И это его... возбудило.
Я вышла, не вытираясь насухо. Пусть халат прилипнет к мокрой коже, обрисует каждую кривую. Мне уже было всё равно. Или уже — всё равно.
Он спал на спине, и я села на край кровати, осторожно, чтобы не разбудить. Сердце колотилось, но я сделала лицо спокойным, привычно-усталым. Положила ладонь ему на грудь — тёплую, уже широкую. Потом легонько провела пальцами по коже, чуть ниже ключиц, будто смахивая невидимую пылинку. Потом повторила движение, чуть медленнее.
Он зашевелился, глаза открылись, замутнённые сном.
«Что сегодня хочешь вкусненького?» — спросила я обычным, немного хриплым от утра голосом. Улыбнулась. Матерински. «Как погулял вчера? Хорошо?»
Он что-то промычал, потянулся, и всё его тело выгнулось под одеялом. Моя рука, лежавшая на его груди, съехала вниз, к животу. Я продолжила говорить, глядя ему в глаза, стараясь, чтобы голос звучал ровно: «Я думаю, можно котлеты. Или суп сварить...»
А пальцы мои, будто сами собой, медленно водили по его плоскому животу, едва касаясь кожи. Потом, делая вид, что поправляю скомканное одеяло у него на боку, я опустила ладонь ещё ниже. Кончики пальцев коснулись складки — но это была не складка ткани. Это было твёрдое, упругое, отчётливо выступающее под тонкой простынёй.
Я быстро, будто обжёгшись, убрала руку. Но не от неожиданности. От осознания.
Я же знала. Конечно, знала. Утром у молодых парней такое бывает. Стояк. Пустая физиология, гормоны, кровь — всё что угодно. Я сто раз слышала эти глупые шутки от мужчин в своём прошлом. Это ничего не значит.
Но в тот момент, когда мои пальцы коснулись этой твёрдости под простынёй, знание разлетелось в прах. Остался только факт:
Странная женщина (Из цикла ?Байки бывалого электрика?)