— А что? — лихо уставились на него серые глаза. — Раз я девушка, то нельзя? К вашему сведению, у нас в отделе почти все отладчики девушки. С парнями после войны как-то туговато.
По физической красоте она хоть и уступала Ивэйн, но по обаянию была с ней на равных, хоть и атаковала, так сказать, с другого фланга. И это тело тискали похотливые лапы, — холодел Бэрроу, разглядывая дерзко выгнутую перед ним фигурку. — Хищный рот целовал эти губы, сосал эту грудь. И даже…
— Сколько вам лет? — гаркнул он.
— А что?
— Отвечайте, когда вас спрашивают, мисс Гринвич!
— Наверно, вы еще не завтракали, — и не подумала смутиться Овсянка. — Двадцать три. И, кстати, я миссис, а не мисс Гринвич.
— Простите?..
— Я. Миссис. Гринвич, — медленно, как для маленьких, повторила она. — Я. Замужем. У меня и сын есть. Я знаю, что выгляжу как дошколенок, да. Потому и не удивляюсь.
Бэрроу таращился на ямочки, насмешливо дрожащие на ее щеках, на совсем незаметную (хоть с лупой ищи ее) грудь, на растрепанную короткую прическу. Ни дать ни взять вихрастый мальчишка, заигравшийся в индейцев…
Потом вздохнул и приступил к допросу.
— Вчера ночью я была дома, — охотно рассказывала Овсянка. (“Сын? Роды? Вот оттуда, из этих узеньких бедер, из этой бурундучьей спинки? Черт, о чем я думаю…”) — Меня видел, эээ, муж, и Кэвин, конечно, тоже видел, это сын мой… я знаю, этого недостаточно для алиби. О! Меня соседи видели, Перкинсы! У нас чай кончился, я ходила одолжить. Так что, наверно, меня все-таки не арестуют, — радовалась она. — Где я была вчера? Здесь. Я работала. Почему не нашли? Наверно, потому, что я была там. Внутри.
— Где “внутри”?
— Внутри дома. В стене. Между перекрытиями. Вы знаете, как протягиваются телефонные провода, чтобы крысы их не грызли? Нужно влезть туда, вовнутрь, в перекрытия. Поэтому так долго, да. Я еще и затянула сроки, честно говоря. Ужасно скучаю по родным и немного злоупотребляю, эээ, доверием хозяев… Кстати, уже готово.
— Что готово?
— Телефон. Я закончила. Можете звонить, если хотите.
О да, суперинтендант хотел. Еще как. Отпустив миссис Овсянку (о небо, кто бы мог подумать), он подошел к аппарату и вызвал Скотланд-Ярд.
— Первое, — негромко, но отчетливо цедил он в трубку. — Выяснить, какую прессу выписывал Грехенхэм-хаус за все время. Второе: мне нужно досье на Эмму Гринвич, сотрудницу местного отдела Джи-Пи-О, и на всех членов ее семьи. Заодно проверьте ее алиби в ночь убийства. Поспрашивайте соседей. Третье, — Бэрроу прикрыл рукой трубку: за дверью снова шаркнули чьи-то шаги. — Третье: выяснить, к кому переходит наследство покойного Мэттью Беверли после смерти его сына Бакстера…
___________________________
*General Post Office — почтовая служба в Великобритании, управлявшая телефонной связью. (Прим. авт.)
Завтрак прошел в тишине. По распоряжению суперинтенданта никто не покидал поместья, и за столом были все, кроме Ивэйн, которая послушалась-таки Бэрроу и осталась у себя. Ишервуд кидал ему высокомерные колкости, Корншоу натужно острил, мисс Купер накрасилась, как в варьете, и пыталась быть светской в меру своих способностей, МакАлистер зловеще помалкивал. Сэр Рональд величественно возвышался в своем кресле, леди Сильвия театрально вздыхала, а Льюис то и дело косился на нее, как маменькин сынок. Прислуга не отставала, обслуживая с таким видом, что Бэрроу чувствовал себя на последней трапезе приговоренного к казни.
— Овсянка, сэр, — возгласил дворецкий, подавая ненавидимую им склизкую бурду. Это прозвучало как “из тебя
Осень на ул. Рубинштейна