— Вы не узнали меня без грима, — кивнула Лорелея. Тот наконец заметил на ее шее белые следы, не стертые до конца. — Это моя комната. Вы хотите ее обыскать?
Бэрроу молчал, вспоминая, как люди говорят слова.
— Видите ли, вы застали меня немного врасплох. Обычно я не встаю так рано, и… Да что с вами такое?
Суперинтендант тряхнул головой. Эта красота действовала на него как гипноз: в горле засел ком, по телу расползалась вата, и было совершенно непонятно, что делать и как говорить.
— Да, леди Ивэйн, — услышал он свой глухой голос со стороны. — Да, я не узнал вас, и я… осматриваю дом. Я должен все осмотреть, да.
— Дайте мне две минуты, суперинтендант. Клянусь, я не спрячу никаких улик. Я просто приму человеческий облик. Видите?.. — чуть улыбнувшись, леди Ивэйн каким-то очень бесхитростным жестом показала на себя.
Бэрроу вдруг понял. Понял тайну ее гипноза. Леди Ивэйн имела безукоризненные манеры и казалась взрослой, но она была совсем молода. Как и Овсянка, она как раз одолевала трепещущее пограничье, отделяющее ребенка от женщины, и была сейчас одновременно и тем и другим, только по-своему. У Овсянки след детства звенел в голосе, в манерах и в мальчишеском ее теле; Ивэйн, напротив, была вся пропитана густой женственностью, как пирожное ромовой подливой — та лоснилась и в голосе, и в пышной груди, и в завитках волос, — и манеры имела такие, что хоть сейчас на раут к его величеству; но в лице, в жесте, во взгляде проглядывало много детского, безыскусного, будто Ивэйн привыкла, что вокруг нее добрые люди и им можно доверять. В ней, как и в Овсянке, не было главной марки взрослости: барьера, предохраняющего от других людей. Ее дверь все еще оставалась приоткрытой — во всех смыслах. Вот почему, — осенило Бэрроу, — Ивэйн была так взвинчена весь вчерашний день. Мир пошатнулся и обманул ее. Вот почему она не смывала с себя краску: это был хоть какой-то, но барьер. Бедный ребенок…
— Это вы меня простите, — донеслось из-за спины. Пришлось оглянуться. — Я вчера была немного… Простите, если мешала вам. На самом деле я… — Ивэйн сморщилась совсем по-детски, будто ее поймали за кражей конфеты. — Я ведь недаром выбрала для маскарада именно такой образ. Вы, может, подумали, что я злющая надменная стерва из высшего света, но…
И подняла на Бэрроу искристый взгляд.
— Что вы, — пробормотал тот. — Ничуть…
И ретировался, чувствуя, что сейчас лопнет прямо у нее на глазах.
— Поищите в доме изрезанные газеты, — услышал он вдогонку. — Простите, что опять советую вам…
Суперинтендант шел, снова вколачивая тяжелые шаги — на этот раз в двухсотлетний паркет Грехенхэм-холла. Лицо его горело.
Дошагав до лестничной клетки, он вдруг застыл.
“Газеты? — дошло до него. — Изрезанные?”
И хотел было ринуться обратно к Ивэйн, но вовремя вспомнил, что его попросили подождать.
Почему она решила, что письма с угрозами писали здесь? — размышлял Бэрроу, спускаясь в холл. — Кто их мог писать? Неужели…
Сморщившись от воспоминаний (мохнатый бурундук на худеньком теле и впившийся в
Воспоминания...