Дорога в Симферополь была пыткой. Жара, густая, как сироп, вливалась в открытые окна машины, неся с собой пыль с обочины. Пейзаж за окном менялся резко и неприветливо: вместо лазурного простора - выжженные солнцем коричневые холмы, редкие корявые деревья, чахлые подсолнухи, склонившие тяжёлые головы. В машине царило тяжёлое молчание. Оля сидела на заднем сиденье между Людой и Галей, но они словно онемели. Люда смотрела в своё окно, щёлкала зажигалкой, Галя что-то нервно поправляла в сумочке.
Квартира Сергея в Симферополе оказалась неожиданным убежищем. Панельная девятиэтажка на тихой улице, подъезд, пахнущий кошачьей мочой и хлоркой. Но за дверью - просторная трёхкомнатная квартира с прохладой, сохранившейся за ночь. Пахло старой мебелью, книгами и слабым, но стойким ароматом духов «Красная Москва» - мамиными.
— Родители до завтра на даче, - бросил Сергей, кидая связку ключей на трюмо: - Полная свобода.
Пока парни куда-то умчались «по неотложным делам» (всем было ясно — за алкоголем и едой для прощального ужина), девушки остались одни. Это молчаливое перемирие было наполнено странным смыслом. Они, не сговариваясь, потянулись в ванную. Душ в тот день был не просто гигиенической процедурой. Это был ритуал очищения и одновременно подготовки. Строгие, без обычного смеха и болтовни, они смывали с себя песок, соль, остатки солнцезащитного масла и, как им казалось, следы прошлых ночей. Вода была прохладной и жёсткой, не такой ласковой, как морская.
Затем началось священнодействие - подготовка к вечеру. Они распаковали свои чемоданы, достали заветные свёртки с «вечерними нарядами», припасёнными как раз для такого случая. Это был их боевой раскрас, их последний и самый сильный козырь. В молчании, сосредоточенно, они наносили макияж: Галя - яркий, почти агрессивный, с подведёнными углем глазами и алыми губами; Люда - с налётом хитрой игривости, с зелёными тенями, повторяющими цвет её платья; Оля - почти минималистичный, лишь подчеркнувший её огромные глаза и бледность губ. Они делали укладки, спорили шепотом о том, какие колготки надеть, какое бельё будет уместнее. Этот процесс приобрёл в тот день почти мистическое значение. Они облачались не в платья, а в доспехи для последней битвы, в костюмы для финального, самого откровенного спектакля.
Когда ребята вернулись, нагруженные сумками и кульками, и вошли в гостиную, они замерли на пороге, словно получили удар в солнечное сплетение. Слова застряли у них в горле. Девушки преобразились до неузнаваемости. Из загорелых, простоволосых «русалок» они превратились в существ из другого, городского, холодного и блестящего мира.
Галя была воплощением роковой женщины. Чёрная шёлковая блузка с глубоким, почти до солнечного сплетения V-образным вырезом. Ткань была настолько тонкой, что угадывались очертания лифчика, но главное - она не скрывала, а подчёркивала. При каждом её движении, при каждом вздохе из выреза буквально вываливалась пышная, мраморно-белая грудь, колеблясь упругой, тяжёлой волной. Узкая, как оболочка, чёрная юбка-мини обтягивала её бёдра и заканчивалась так высоко, что, когда она повернулась к дверям, все увидели узкую полоску чёрных кружевных трусиков. Ажурные колготки телесного цвета делали её длинные, бесконечные ноги идеально гладкими, лишёнными малейшего изъяна. И венчали этот образ чёрные лаковые туфли на тончайшей, как шило, шпильке. Она стояла, положив руку на бедро, и смотрела на них с вызывающей, полупрезрительной улыбкой.
Люда выбрала тактику провокации и игры. Её платье было сделано из зелёного трикотажа, цвета морской волны в тени утёса. Оно было настолько облегающим, что казалось вторым слоем кожи, нанесённым аэрографом. Оно подчёркивало всё: высокий, упругий бюст, узкую, хрупкую талию, мягкий изгиб живота, мощные, округлые бёдра. Платье едва прикрывало ягодицы, а спина была практически открыта. На ногах - почти невидимые колготки-лукра с
На казахской дороге