сон, фантомная ноющая боль недавно ушедшей пизды, память о том судорожном, невероятном оргазме, оставалась в голове — запутанный, соблазнительный шёпот. Может… Может быть, немного этого хаоса от приложения не так уж и плохо. Может...
День 3. Четверг
Безжалостный свет утра четверга обрушился на меня как удар. Я застонал, перевернулся на бок, и рука инстинктивно потянулась к груди. Мягкая, непривычная тяжесть всё ещё была на месте — постоянное, плотское напоминание о моём грандиозном провале. Сегодня они казались… тяжелее? Или я просто стал острее, мучительнее осознавать их присутствие. Я осторожно сжал одну через тонкую ткань футболки. Она была мягкой, податливой, а сосок, чёрт возьми, мгновенно затвердел от прикосновения, посылая предательскую дрожь вниз по позвоночнику. Постоянно. Это слово эхом отдавалось в тишине моей подвальной спальни — смертный приговор, вынесенный саркастичным приложением, перекраивающим реальность.
Я заставил себя встать с кровати. Утренняя рутина теперь была отравлена этим новым, нежеланным грузом. Мне нужно было в туалет, но не успел я даже шаркнуть к двери, как из тумбочки раздался гладкий, чувственный и слишком уж бодрый для такого адского часа голос:
— Доброе утро, солнышко, — пропела Надя из динамика телефона. — Хорошо спалось? Снились ли тебе тренировочные бюстгальтеры и поддерживающее бельё?
Бросил на телефон злой взгляд.
— Иди в жопу, Надя.
— О, какая бойкость, — хихикнула она. — Мне нравится. Но времени на утренние любезности нет, Оливер. Новый день — новые восхитительные вызовы! И после вчерашнего… представления… должна признаться, я с нетерпением жду, в какой свежий ад ты сумеешь себя загнать. Я вот думаю — сегодня Сложный вызов, а? Иди по-крупному или домой. А поскольку ты уже дома и наделен великолепной грудью, то лучше по-крупному.
— Сначала мне надо отлить, — буркнул я, хватая телефон и засовывая его в карман. Её соблазнительный смех преследовал меня по лестнице в ванную наверху. Даже простая ходьба теперь ощущалась иначе. Лёгкое покачивание, едва заметное колыхание… постоянное, унизительное напоминание.
Когда я поднялся на второй этаж, дверь ванной открылась, и из неё вышла Хлоя — воплощение утреннего совершенства в шёлковом топе и шортиках, которые наверняка стоили дороже всего моего гардероба. Светлые волосы — безупречный водопад, макияж уже идеален. Она замерла, увидев меня, и её острые голубые глаза сузились, окинув мой растрёпанный вид презрительным взглядом.
— Доброе утро, Олли, — сказала она своим привычным тоном снисходительного веселья. А потом, когда я проходил мимо, её рука молниеносно выстрелила вперёд и крепко сжала одну из моих новых грудей — по-деловому, клинически.
— Эй! — взвизгнул я, отшвыривая её руку. Лицо вспыхнуло от стыда и ярости.
Хлоя лишь ухмыльнулась, убирая руку и разглядывая свои идеально ухоженные ногти.
— Немного разжирел в груди, да, братишка? — протянула она, глаза сверкнули злобным удовольствием. — Всё это рамен наконец-то мигрировало наверх? Тебе бы действительно пора заняться спортом. Это не очень идёт.
Она уплыла по коридору, оставив меня застывшим, дрожащим от смеси ярости и странного, извращённого облегчения. Она не поняла, что это груди. Просто решила, что я разжирел. Или… обмяк. Унизительно, да. Но это не было полным кошмаром «мой брат отращивает сиськи», которого я так боялся. Маленькая, жалкая милость.
Я заперся в ванной, уставившись в зеркало. Разжирел? Нет. Это были однозначно, бесспорно груди. Маленькие, да, но идеально сформированные. Женские. Хлоя просто была стервой. Но её слова, её непринуждённая жестокость лишь укрепили отчаянную решимость, которая уже кристаллизовалась у меня внутри. Я не мог так жить. Нужно избавиться от них.
Вернувшись в комнату, я услышал, как Надя уже мурлычет из кармана:
— Видишь, Оливер? Даже твоя очаровательная сестричка считает,
Сегодня я прощалась