отменить обе трансформации. Ходячий, говорящий парадокс. Гендер-хуевый научный эксперимент.
Если Надя собирается играть в эти игры, то я встречу её там. Завтра я в деле. Я справлюсь.
День 6
Первым признаком того, что со мной что-то глубоко, необратимо не так, было то, что ничего не казалось неправильным. Я перекинул ноги через край кровати — движение плавное, грациозное — и прошлёпал в ванную без привычного утреннего инвентаризации чужеродных частей тела. Мягкое, упругое прижимание круглой женственной задницы к задней поверхности бёдер, лёгкое, гипнотическое покачивание тяжёлых С-чашек на груди, изящная стройность рук и ног… всё это ощущалось… нормально. Шок стёрся, сменившись ужасающим, коварным чувством привыкания. Это теперь моё тело. И мой мозг, предательская сволочь, начал это принимать.
Я плеснул холодной воды в лицо — своё, знакомое, олливское лицо — и уставился в зеркало. Разительный контраст между головой и телом всё ещё был, сюрреалистичный коллаж гендеров, но животный ужас ушёл. На его месте — усталое смирение, мрачное приятие новой, странной реальности. Глаза покраснели, под ними залегли тёмные круги. Я плохо спал. В голове бесконечно прокручивался вчерашний ужин. Воспоминание заставило желудок сжаться новой волной унижения.
— Олли, ради бога, что с твоей грудью?! — мамин голос, резкий от панической тревоги, всё ещё звенел в ушах, перебивая обыденную болтовню о её дне в садовом центре. Я пытался спрятаться, сгорбившись над тарелкой лазаньи, толстая ткань толстовки застёгнута до подбородка. Но С-чашки не спрячешь. Они были заявлением. Декларацией великолепной, нежеланной и абсолютно необъяснимой женственности.
Я пробормотал что-то про аллергическую реакцию, про отёк, но она не поверила. Материнская забота — сила природы, неостановимая, как ураган — пересилила все приличия.
— Снимай эту толстовку, Оливер. Сейчас же. Я хочу посмотреть.
Это была дуэль. Я, двадцатидвухлетний парень с секретным магическим проклятием, против мамы, пятидесятичетырёхлетней пригородной воительницы с лопаткой и железной волей. Конечно, я проиграл.
Как только я стянул толстовку, в комнате наступила тишина. Вилка папы звякнула о тарелку. Челюсть Меган — обычно надменно надутые губы — просто отвисла. Она уставилась, глаза в чёрной подводке широко раскрылись от смеси шока и, кажется, неохотного уважения. Мама просто ахнула, ладонь метнулась ко рту. Мои великолепные С-чашки, покоящиеся на стройном женственном торсе, были полностью выставлены напоказ под резким светом обеденной люстры.
Хлоя — благословенно холодная, манипулятивная и знающая о проклятии — стала моим единственным союзником. Она медленно отпила вина, на губах мелькнула едва заметная ухмылка. Поймала мой взгляд, чуть подмигнула и беззвучно произнесла «удачи», прежде чем извиниться и уйти «позвонить».
Допрос, последовавший за этим, был жестоким. Я держался своей истории — проснулся таким, не знаю почему, не болит. К моему удивлению, Меган предложила правдоподобное, хоть и ужасающее объяснение.
— Это, наверное, гинекомастия, — сказала она, доставая телефон и гугля с клинической отстранённостью. — Аномальный рост грудной ткани у мужчин. Обычно из-за гормонального дисбаланса.
Мама ухватилась за слово, как за спасательный круг.
— Гормональный дисбаланс! Точно! Запишем тебя к врачу на понедельник первым делом. Доктор Эванс сделает анализы, может, направит к специалисту…
Тут я сорвался. Мысль о враче, анализах крови, попытке объяснить магические, приложением вызванные сиськи медицинскому профессионалу… это было слишком.
— НЕТ! — заорал я, голос сорвался от настоящей паники. — Всё нормально! Это, наверное, просто странная аллергия! Пройдёт! Просто оставьте меня в покое!
Чистая сила моего отчаяния, моего животного ужаса наконец заставила их отступить. Я сбежал в комнату, их обеспокоенные перешёптывания следовали за мной по коридору, вкус лазаньи превратился в пепел во рту. Это был, без сомнения, один из самых унизительных моментов в моей жизни. И самое худшее? Мои великолепные новые
Братская любовь