тут же натыкаются на твёрдое — маленький, но уже напряжённый член, прижатый к телу.
— О, блядь... — он хрипло смеётся, не отнимая руки, наоборот, сжимает, чувствуя пульсацию под пальцами. — Толя, смотри, у нас не девочка. У нас мальчик в платье.
Толя останавливается, смотрит вниз, на её лицо — искажённое, в слезах, в слюне, глаза полны стыда и страха.
— Похуй, — он вгоняет член глубже, заставляя закашляться, — член есть — так и соси как надо. А потом сам будешь дрочить, когда мы трахать начнём.
Пусть знает — мы не шокируемся. Мы используем. Всё, что дают.
я стою на коленях, в слезах, с толстым членом во рту, меня всю излапали, но какое-то странное чувство начинает овладевать мной, нега проходит по телу и я начинаю осознавать что мне это нравится
— Да, дыши, — Толя вжимает её лицо в пах, держит за затылок, чувствуя, как сопротивление слабеет, как губы начинают двигаться охотнее, как язык обволакивает ствол, — вот так, хорошая шлюха.
Рома сжимает её член сильнее, пальцы скользят по уретре, провоцируя дрожь, его дыхание тяжелеет от ощущения, как тот напрягается под пальцами. — Чувствуешь, как он пульсирует? Уже хочет кончить, а мы только начали.
— А теперь, — Толя вытаскивает член с хлюпающим звуком, блестящий от слюны, и тычет в щеку, — раздевайся. Покажи, что скрываешь. Всё. И парик сними.
Она дрожит, но не от страха — внутри уже не сопротивление, а подчинение, тёплое, вязкое, проникающее в мышцы, в нервы.
— Хочешь, чтобы мы использовали тебя по-настоящему? — Рома наклоняется, шепчет в ухо, — хочешь, чтобы трахнули в жопу?
Она кивает. Глаза блестят. Не от слёз — от возбуждения.
я начинаю раздеваться, снимаю парик - под ним мои настоящие волосы, они тоже не короткие, а чуть ниже плеч. снимаю юбочку, топик и остаюсь в лифчике, трусиках и чулках
— Сними лифчик, — приказывает Рома, его пальцы всё ещё сжимают её член, медленно дроча, чтобы не ослаблять напряжения. — Пусть всё будет на виду.
Она подчиняется, руки дрожат, но движения становятся плавнее, будто внутри включился иной ритм. Лифчик падает, обнажая гладкую грудь, небольшую, но упругую — тело не мужское, не женское, а её, чуждое и своё одновременно.
Толя оценивающе осматривает её, не отрывая взгляда от трусов, где под тканью угадывается очертание маленького, но твёрдого члена. — Значит, и сосать умеешь, и сама дрочишь. Двойная удача.
— Чулки оставь, — говорит Рома, вставая перед ней на колени, его ладони скользят по её бёдрам, вверх, к поясу трусов. — А теперь — опусти руки. Не шевелись.
Она замирает, чувствуя, как пальцы заходят под резинку, медленно стягивая трусы, обнажая член, уже влажный на кончике, дрожащий от холода и возбуждения.
— Прекрасно, — шепчет Толя, сжимая свой член, направляя его к её губам. — Соси. И не смей отводить глаза.
я снова начинаю сосать его член, но уже со страстью, что-то резко сломалось во мне
— Да, вот так, — Толя хватает её за волосы, вгоняя член глубже, чувствуя, как губы обхватывают сильнее, как язык активно ласкает уздечку, как дрожь в шее сменилась плавными движениями вперёд-назад. —
Не скулишь, не отводишь глаз — умница, шлюха моя.
Рома встаёт сбоку, его пальцы скользят по её спине, вниз, к попе, раздвигают ягодицы, проверяют, насколько уже влажно у анала — кончик пальца входит без сопротивления, она вздрагивает, но не останавливается,
продолжает сосать. — Готова, — говорит он, глядя на Толю. — Примет двоих.
— А ты, — Толя сжимает её затылок, выдыхает, чувствуя, как головка скользит к горлу, как слюна
Госпожа Гульнара