запястье. Когда она отложила ручку, пальцы оставались сжатыми, будто она все еще держала что-то, чего уже не вернуть.
Лев смотрел на чистый лист перед собой. На строку, где нужно было поставить подпись. Он чувствовал взгляд матери — теплый, виноватый, умоляющий. И взгляд Марка — холодный, довольный, как у человека, который уже знает финал.
Он подписал. Почерк вышел неровный, будто рука была не его.
— Прекрасно, — Марк поднялся, улыбка стала почти нежной. — Теперь пройдемте в подготовительную. Нужно переодеться. Удобная одежда. Очень удобная. Все остальное мы сохраним.
Он пошел вперед, не оглядываясь. Анна Сергеевна встала. На миг она задержалась рядом со Львом, и он почувствовал запах ее духов — старый, почти выветрившийся, но все еще тот самый, из детства. Она не сказала ни слова. Только коснулась его локтя дрожащими пальцами.
И они пошли. По коридору, где свет был слишком ярким, а воздух — слишком густым. И где-то впереди уже ждало то, от чего потом нельзя будет отмыться.
Дверь за ними закрылась с тихим щелчком, который прозвучал в тишине коридора невероятно громко. Началось.
Дверь в «подготовительную» оказалась тяжелой, звуконепроницаемой. Внутри царила стерильная белизна, контрастирующая с уютом предыдущего кабинета. Воздух был сухим и холодным. Здесь пахло не озоном, а антисептиком — резко и недвусмысленно.
Их встретила женщина в белом халате, под которым угадывалась спортивная фигура. Ее лицо было лишено выражения, как маска. Бейджик гласил: «Ст. медсестра Бойкова Ирина». Она не улыбалась.
— Анна Сергеевна Ковалева? — голос был ровным, металлическим. — Первая. Вы со мной. Вы, молодой человек, подождете здесь.
Марк жестом указал Льву на пластиковый стул у стены, а сам растворился в коридоре. Дверь вглубь помещения закрылась за Анной и медсестрой.
Лев остался один в белой комнате. Он слышал лишь тихий гул вентиляции. Прошло десять минут, каждая из которых казалась вечностью. Он ловил обрывки неразборчивых слов, сквозь толстую дверь иногда доносился металлический звон инструментов. Его ладони вспотели.
За дверью комната была похожа на гибрид гинекологического кабинета и душевой в тюрьме. Кафель, слив в полу, кушетка с клеенкой, яркая лампа-прожектор на штативе.
— Полностью разденьтесь. Вещи сложите в контейнер, — скомандовала Ирина, не глядя на Анну, готовя на металлическом столике инструменты: одноразовые перчатки, ватные палочки, тюбики с гелем.
Анна замерла. Пальцы онемели, когда она потянулась к пуговицам блузки. Каждый щелчок звучал как приговор. Ткань скользнула с плеч, и холодный воздух тут же облизнул кожу, заставляя соски болезненно затвердеть. Она чувствовала, как щеки пылают, а внутри все сжимается от стыда: «Я раздеваюсь перед чужой женщиной... как скот перед ветеринаром».
Юбка упала к ногам. Трусики — последние. Она стянула их медленно, будто это могло отсрочить неизбежное. Голая. Совсем. Мурашки по коже, дыхание прерывистое. Анна прижала руки к груди, пытаясь прикрыться, но Ирина даже не посмотрела.
— На кушетку. Лежа, — медсестра щелкнула перчатками.
Холодная клеенка обожгла кожу. Яркий свет ударил в лицо, заставив зажмуриться. Ирина приступила к осмотру с бесстрастной, почти механической эффективностью. Она проговаривала все вслух, фиксировала.
Ирина подняла голову Анны за подбородок, заставив смотреть прямо в безжалостный свет ламп.
— Лицо: кожа с признаками старения, мелкие морщины вокруг глаз и рта. Мимические складки выражены, особенно носогубные, — ее большой палец провел по губам Анны, слегка надавил, раскрывая рот. — Губы полные, но контур уже расплывчатый. Типично для этого возраста.
Анна почувствовала, как слюна собирается во рту от этого прикосновения, будто ее заставляют пускать слюни, как животное.
— Откройте рот шире.
Пальцы в перчатке вошли в рот, надавили на язык, оттянули щеку.
— Зубы свои, но эмаль истончена, налет на задних молярах. Десны розовые, — Ирина
Новые приключения Малыша и Карлсона ИЛИ Без Извращений