край. Сам включил воду, проверил температуру ладонью. Помог залезть. Вода была почти обжигающей, и это было хорошо. Я сидела, поджав колени. Пыталась стать меньше, спрятаться.
Он залез следом. Вода тут же стала мутной от нашей грязи. Он взял мочалку. Развернул меня к себе спиной.
И начал смывать.
Сначала это были просто движения. Потом я почувствовала, как его рука замедлилась на моей шее. Он провёл ладонью по коже, где, я знала, остались отпечатки его пальцев. Это было не больно. Это было... значимо. Как будто он заново читал карту того, что натворил. Не для того, чтобы пожалеть. Чтобы запомнить. Потом его руки двигались по бёдрам, смывая липкость, и я чувствовала, как он нащупывает те места, где его пальцы впивались в меня. Он смывал с меня самого себя, и в этом была какая-то извращённая, абсолютная близость. Я была территорией, которую он завоевал и теперь приводил в порядок.
Он перевернул меня лицом к себе. Смотрел прямо в глаза, пока мыл грудь, живот. Его взгляд был пристальным, изучающим, но без той безумной ярости, что была раньше. В нём была внимательность. Когда мочалка коснулась самого чувствительного, распухшего места между ног, я вздрогнула. Он не отстранился, просто сделал движение ещё нежнее, смывая смесь наших соков, его спермы. Я смотрела на его лицо, на сведённые брови, на капли воды на ресницах, и думала только одно: «Он мой. Теперь по-настоящему». "Но какой ценой? — шепнул голос. — Мы оба сломаны. И это не конец."
Потом я протянула руку. Он отдал мне мочалку, не спрашивая. И я начала мыть его. Его кожа под моими пальцами была горячей, твёрдой, живой. Я смывала с его груди мои следы, следы моих ногтей, моих слёз. Когда я добралась до его члена — уже мягкого, уязвимого, — он вздрогнул. Но не остановил меня. Он позволил. И в этом разрешении было больше доверия, чем во всём, что было до этого.
Мы не говорили ни слова. Говорили наши руки, вода, тишина, которая теперь была не пустой, а полной.
Он помог мне выйти, завернул в огромное полотенце. Вытирал меня сам, тщательно, будто драгоценность, промокая каждую каплю. Потом вытер себя. И повёл не на свою залитую постель, а на мою. Скинул простыню на пол, уложил меня на сухое одеяло и лёг рядом.
Мы лежали на спине, плечо к плечу, и смотрели в потолок. Пахло теперь одним и тем же — чистым телом, простым мылом, свежим полотенцем. Нашим общим, новым запахом.
Потом он повернулся. Обнял меня сбоку, притянул спиной к своей груди. Его руки легли на мои, его дыхание было тёплым в моих мокрых волосах. Я вжалась в него, чувствуя, как его тепло прогоняет последнюю дрожь глубоко внутри. Я издала звук — не плач, не смех, а просто долгий, счастливый выдох, будто выдыхала того демона, что мучил меня все эти месяцы.
Он прижал губы к моему виску. Просто прикоснулся. Это был не поцелуй. Это была печать. Метка принадлежности, но не как вещи, а как части одного целого.
— Всё, — прошептал он в мои волосы.
И я поняла. Всё. Голод утолён. Стена пала. Поиски закончены. Они привели меня не в чужой гараж, а сюда, в эту узкую кровать, в эти руки. "Но это правда? — подумала я, засыпая. — Или иллюзия? Голод вернётся. Он всегда возвращается. И мы оба это знаем."
Я кивнула, уже почти засыпая, переплетая свои пальцы с его. Засыпала под стук его сердца — ровный, мощный ритм, который теперь стал и моим ориентиром.
Мы не стали влюблёнными. Мы стали ответом. Ответом
Стасик