хоть как-то структурировать обучение, она разделила класс на две группы, которые работали параллельно. Пока Гермиона объясняла части девочек бытовые заклинания, другая часть, обычно младшие, занимались отработкой практических навыков в дальнем углу зала. Там, под присмотром опытной студентки — сегодня это была высокая, худая Кэрри с грустными глазами, — несколько девочек сидели на низких табуретках. Перед ними на специальных подставках лежали фаллоимитаторы из полированного темного дерева. Их задача была монотонной и отвратительной: отрабатывать ритм, глубину и технику минета, чтобы в будущем не доставлять хлопот чистокровным «благодетелям». Тихие звуки причмокивания, сдержанные покашливания и бесстрастные указания Кэрри («Глубже, Лили. Не дави зубами. Языком проведи по уздечке») создавали жутковатый фон к сухим объяснениям Гермионы о чистке тарелок. На следующем уроке, после перемены, Гермиона будет объяснять одной части класса очищающие чары — для моментального удаления спермы и физиологических выделений, и «Лубрико» — заклинание лёгкой смазки и подготовки мышц к проникновению, как вагинальному, так и анальному. Некоторые из этих заклинаний Гермиона разработала самостоятельно, чтобы облегчить жизнь себе и своим студенткам. Ее интеллект и аналитические способности, которые она когда-то мечтала использовать для раздвижения границ магии, теперь служили для совершенствования заклинаний, направленных на то, чтобы ее было удобнее и приятнее трахать. И пока она будет обучать этим премудростям одну часть класса, другая часть будет изучать способы эротической стимуляции женщин.
Она смотрела на лица девушек. Они записывали, повторяли, старались. Они учились быть полезными в рамках, отведенных им этим миром. Учились быть идеальными служанками, удобными наложницами. И она, их профессор, была для них живым примером того, как это выглядит в долгосрочной перспективе. Не примером сопротивления или скрытой силы, а примером идеальной адаптации. Она была тем, кто выжил, подчинившись настолько, что даже унижение стало частью рутины, исполняемой с ледяным спокойствием. И этот её «профессионализм», эта способность, едва выйдя из коридора, где её только что трахали, вести урок — была, возможно, самым страшным уроком для этих девочек. Она показывала им, как надо ломаться правильно. Как превратиться в идеально функционирующий механизм в этом аду.
Когда уроки окончились, и последняя ученица вышла, закрыв за собой дверь, Гермиона осталась одна в холодной тишине. Только теперь, в полном одиночестве, ее маска на миг сползла, и в ее карих глазах отразилась бездонная усталость и тихая, невысказанная ярость, направленная не на двух студентов из коридора, а на саму себя. На ту часть себя, что научилась принимать такие сцены с таким леденящим достоинством. На свой собственный, безупречный «профессионализм». Она ненавидела не только свою покорность, но и мастерство, с которым она подчинялась. Это было её чертово достижение.
Она потушила свет и вышла в коридор. Ее бедра покачивались, ее каблуки четко отбивали шаг, каждый звук будто говорил: «Все в порядке. Все нормально. Я — профессор. Я выполняю свою работу». Но в пустом коридоре эти слова звучали самой горькой насмешкой из всех возможных.
Они встретились случайно