мужского пота, дорогого табака, женского возбуждения и спермы.
Гермиона медленно выпрямилась. Каждое движение отзывалось болью — в мышцах бедер, в ноющей спине, в залитой спермой промежности, в левой груди, которая горела от синяков и странно ныла глубоко внутри. Теплая, липкая струйка семени вытекала из нее по внутренней стороне бедра, противно щекоча кожу. Она не посмотрела на девушку. Та тоже выпрямилась, застегнула мантию, скрывая свою упругую грудь. Ни слез, ни истерики. Лишь глубокая, леденящая отрешенность во взгляде, в котором, однако, теперь читалась тень какого-то нового, разделенного стыда — стыда за свой собственный, вырванный оргазм и за ту боль, которую она причинила.
Их взгляды встретились на долю секунды. Никто не кивнул, не улыбнулся. Но в этом молчаливом контакте было всё: признание, стыд, усталость и жуткое, общее знание о том, что сейчас произошло, и что будет происходить снова. Они были заложницами одного положения.
С одними и теми же отработанными движениями палочки, они произнесли очищающие заклинания. Легкое свечение окутало их снизу, удаляя физические следы насилия и использования. Сперма исчезла, боль утихла, сменившись странным онемением. Но чувство грязи, стыда и глухого, всепроникающего унижения, усиленного собственным предательским откликом и откликом ученицы, никуда не делось. Его не смыть никаким заклинанием.
— Пойдем, — сказала Гермиона своим бесстрастным профессорским голосом, застегивая мантию дрожащими пальцами. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы застегнуть пряжки, запихнув тяжелую, чувствительную грудь обратно под грубую ткань. — Мы опаздываем.
Они шли по коридору, не глядя друг на друга. Две женщины в похожих мантиях, только что буднично использованные, как два стула, на которых посидели.
Специальный класс для грязнокровок встретил их прохладой и тусклым светом. В просторном, неуютном зале, за простыми деревянными столами сидели все студентки-грязнокровки Хогвартса. Их было около двадцати. Новый порядок не утруждал себя разделением их на курсы или факультеты. Они были одним бесправным стадом, и обучали их всех скопом. Девушки на табуретках подняли на них глаза, когда они вошли, и так же безучастно опустили. Никто не задал вопросов. Никто не проявил любопытства. Опоздание и особый вид отрешенности на лицах опаздывающих были здесь частью учебного процесса.
Гермиона имела основания полагать, что часть девушек была на самом деле полукровками. Некоторые волшебники не брезговали зельями или Империусом, чтобы поразвлечься с симпатичной маглой, а потом стереть ей память. И не все из этих волшебников утруждали себя контрацепцией. Гермиона держала эти мысли при себе, никому это не было интересно. Хотя она видела жесткую иронию в том, что какой-нибудь волшебник мог приобрести контракт кого-то из этих девушек, а потом с удовольствием трахать свою дочь или сестру. Впрочем, магическая стерилизация девушек избавляла от рисков с потомством, так что проблем нет, не так ли?
— Простите за опоздание, — ровным тоном произнесла Гермиона, подходя к своему столу. Голос не дрогнул. Руки не тряслись. Она сделала незаметный вдох, заставляя внутреннюю дрожь отступить перед железной дисциплиной. Каждый нерв в её теле кричал, но её лицо было маской спокойствия. Она была профессионалом. — Откройте учебники на странице сорок семь. Продолжим изучать группу бытовых чар. Заклинание для поддержания чистоты посуды.
Она вела урок. Объясняла траектории движения палочки, интонации заклинания, тонкости концентрации на примитивной задаче. Её мысли, однако, были далеко. Она снова ощущала тот легкий, унизительный шлепок по коже. Не больно. Унизительно именно потому, что не больно. Потому что это был жест, стирающий последние границы. Она была не жертвой, над которой поиздевались. Она была сотрудником, выполнившим свою работу и получившим знак одобрения.
Но даже несмотря на внутренне смятение, её взгляд а скользил по классу. Чтобы
Загородная метаморфоза