и приняла позу. Бедра напряглись, спина прогнулась. Она стояла раком, ее лицо было в сантиметрах от лица студентки. Та не посмотрела на нее, но Гермиона видела, как под тонкой кожей на ее виске пульсирует жилка.
Грядущее использование было привычным, но сегодня к нему добавилось нечто новое — острый стыд от этой близости, от параллели их положений. Профессор и ученица. Выставленные рядом. Но худшим было понимание: она, своим присутствием, становилась соучастницей в унижении этой девушки.
Рядом слышались влажные, размеренные звуки: мягкий шлепок живота о ягодицы, смазанный вздох. Гермиона чувствовала, как второй студент задирает ей мантию сзади. Тяжелая ткань скользнула по спине, обнажая кожу холодному воздуху. Его рука, теплая и уверенная, легла ей на голое бедро. Затем — звук расстегивающейся ширинки, легкий шелест ткани. И головка его члена, нащупывающая вход.
Он вошел в нее одним глубоким толчком, без прелюдии. Впрочем, татуировка поддерживала у Гермионы постоянное легкое возбуждение, так что ее вагина сухой не была. Он начал двигаться, устанавливая неспешный, методичный ритм. Каждый толчок вгонял его член глубоко. Она чувствовала, как его яйца шлепаются о ее промежность, как его член трется о ее внутренние стенки. Он дышал ровно, почти бесшумно, лишь слегка учащенно. Его руки на ее бедрах направляли угол и глубину.
Именно это и унижало больше всего. То, как это было... буднично. Она, Гермиона Грейнджер, тридцативосьмилетняя женщина, стояла раком в коридоре, и мальчик трахал ее с таким же выражением, с каким решал учебную задачу. Он не видел в ней человека, не видел жертву, не видел даже объект желания. Он видел функцию. Разрешенную, удобную функцию под названием «грязнокровка-профессор». Ее возраст, ее ум, ее прошлое — все это для него было нерелевантным шумом.
Через несколько минут таких вот мерных, унизительно отстраненных толчков, он сказал, его голос был спокоен, почти задумчив:
— Профессор, продемонстрируйте грудь, пожалуйста. Для полноты картины.
Ее пальцы, холодные и послушные, нашли верхние застежки мантии. Щелчок. Второй, третий. Ткань расстегнулась, освобождая грудь. Полная, тяжелая, она вывалилась наружу, и сразу же начала раскачиваться в такт толчкам сзади. Холодный воздух щипнул напрягшиеся, потемневшие соски, заставив их еще больше выступить вперед. Она чувствовала их движение, это непристойное покачивание собственной плоти.
Слизеринец, наблюдавший за этим боковым зрением, не прерывая своего ритма, хмыкнул.
— Да, импозантный экземпляр, — произнес он, и одной рукой расстегнул несколько верхних застежек на мантии студентки. Ее меньшая, упругая грудь высвободилась. Он сжал ее ладонью, сравнивая. — У профессора, безусловно, анатомически более выразительно. Идеально для изучения.
Затем он обратился к студентке, его тон был таким же ровным, как у его друга:
Студентка, лицо которой оставалось восково-бесстрастным, медленно, почти как сомнамбула, протянула правую руку. Ее тонкие пальцы сначала просто коснулись боковой части груди Гермионы, чуть ниже подмышки. Затем пальцы скользнули вперед, накрыв тяжелую железу, нащупали напряженный сосок, легонько ухватили его и начали покручивать.
Внутри Гермионы все оборвалось. Стыд, острый и жгучий, как спирт на ране, залил ее с головы до ног. Быть трахаемой — это было привычно, почти механически. Но быть трахаемой, пока твою грудь щупает другая девушка, твоя ученица, по приказу того, кто ее трахает — это был новый виток унижения. Её тело, её грудь, превращались в учебное пособие не только для студентов, но и для самой этой девушки. Она стала винтиком в механизме, который перемалывал и её, и эту девочку, передавая эстафету покорности и стыда. Она чувствовала каждое движение этих чужих пальцев: они сжимали сосок, перекатывали его между подушечками, затем скользили вниз, приподнимая грудь,
Прости меня