Утром Эмили проснулась, но её сознание ещё витало в мутных, бесформенных обрывках сна. Она, не открывая глаз, лишь приподнялась на локте. Том лежал рядом на спине, его голова касалась её плеча. Она провела рукой по его плоскому животу, вниз, и её пальцы коснулись его члена, он был горячим, прямо каменным от утренней эрекции. Она перекинула ногу через его бёдра и опустилась на него.
Когда головка — багровая, набухшая, с прозрачной каплей на кончике — коснулась её раздвинутых малых половых губ, тёплая, приятная тяжесть распространилась по низу её живота. Её влагалище откликнулось мгновенно: стенки напряглись и тут же расслабились, принимая его, а из глубины хлынула обильная смазка. Она почувствовала, как клитор начинает отчаянно пульсировать, как её малые половые губы набухают, раздвигаясь ещё шире. И вот его член полностью вошел, заполнив ее.
Она начала двигаться сразу — ритмично, глубоко. Каждый раз член её сына исчезал в ней целиком, её малые половые губы обхватывали основание его члена. При подъёме на миг показывалась его влажная, блестящая головка, почти выскальзывая, прежде чем она с силой опускалась вниз, снова поглощая его до конца. Её тело не просто принимало его член — они снова становились одним целым, как были когда-то.
Это было так же естественно, как сделать первый, глубокий вдох после пробуждения. Только так, чувствуя полную, растягивающую заполненность внутри, ощущая родную, горячую плоть сына внутри себя, она могла по-настоящему проснуться и встретить новый день в этом бетонном мире. Она ощущала это давление, трение тел, живое тепло - член её сына, её мальчика внутри неё. И от этого осознания, чистого и ясного, по спине пробегала новая, сладкая дрожь, и её движения становились все увереннее, все требовательнее. Это все что было, ей было нужно. Это всё, что у неё осталось.
Том проснулся, он просто открыл глаза, потянулся — как делал всегда, когда просыпался дома, в своей комнате, — и, увидев, что мама уже на нём, а его член в ней, улыбнулся.
— Доброе утро, мам!
Эмили наклонилась, поцеловала его в губы — глубоко, будто возвращая его в единственно существующий теперь мир, — и прошептала, ее голос дрожал, от безграничной нежности и любви:
— Доброе утро, солнышко.
Он не стал ждать. Обхватив её бёдра руками, он начал двигаться навстречу, упираясь ступнями в матрас, — мощными, уверенными толчками снизу, стараясь войти в нее как можно глубже, чтобы чувствовать, как мамино влагалище обхватывает его член, как его стенки сжимаются вокруг него, как будто держат его внутри, как будто говорят: здесь твое место, здесь твой дом.
И они трахались — не в спешке, не из-за угрозы, а в том размеренном, ровном ритме, в котором бьётся одно сердце на двоих. В этом движении не было стыда или ужаса, был лишь ясный, чистый поток ощущений — тепло, трение, глубина, нарастающее наслаждение. Это и была их жизнь, их радость, их способ дышать.
Раздалось шипение гидравлики, и в бункер вошёл Виктор с подносом в руках. На нем — тёплый омлет с сыром и шпинатом, два стакана свежевыжатого апельсинового сока, ломтики фруктов, аккуратно нарезанные, как в ресторане. Аромат еды разлился по бункеру. Он поставил поднос на пол, остановился у решётки и наблюдал: Эмили насаживалась на член сына, её бёдра мерно ходили вверх-вниз, её влажные малые половые губы, набухшие, тёмно-розовые, с каждым движением вниз вжимались в лобок сына и заново обхватывали член при движении вверх.
— Как мило, — произнёс он ровным голосом, в котором угадывалась легкая ирония, — настоящая семейная идиллия, утреннее единение матери и сына.
Случай на дне рождении подруги