после некролога, напечатанного в газете, после фальшивых слов Клэр о том, что они будут помнить их всегда, после лицемерных слов Марка об уроке, тем кто садится пьяным за руль, после всего, что она успела понять о предательстве. Но то, что сделали Клэр и Марк, не укладывалось в сознании. Клэр была её младшей сестрой, с которой она делила комнату в детстве, спала под одним одеялом во время грозы, которая в десять лет, держа её за руку, шептала, что они сегодня пойдут к Дэну Миллеру и скажут, что хотят быть его подружками, в двенадцать лет воровала её духи, надевала её туфли на шпильках и танцевала перед зеркалом, повторяя, что они будут знаменитыми, как Стюарт, только они — Росс. И именно эта Клэр подписала отказ от генетической экспертизы, именно эта Клэр даже не захотела заплатить за участок на кладбище, именно эта Клэр получила выплату по страховку за их с Томом смерть.
Эмили закрыла папку, протянула её Виктору — твёрдо, без дрожи, как подают документы в суд, — и сказала, голос был тихим, без срывов, как приговор, вынесенный самой себе:
— Пожалуйста... прошу... забери это.
Виктор взял папку, и снова потрепал её по голове.
— Знаешь, твои родственнички — они просто... класс, я, как бы это сказать, восхищаюсь ими. Мало того, что за тебя и твоего сыночка они получили восемьсот пятьдесят тысяч по страховке, так ведь дом твой, я слышал, уже выставили на продажу. Скоро и его с молотка пустят. Прекрасная инвестиция, ничего не скажешь.
Виктор присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне, она продолжала сидеть на лице Тома. Его голос стал почти заговорщическим, доверительным.
— Но вот что самое ироничное, милая. Твоя сестренка получит больше ляма на вашей смерти, а потратить пару тысяч на хотя бы самое захудалое захоронение — не захотела. Экономия, понимаешь ли. Так что ваш прах — ну, то, что выдали за него, — просто зароют в общей яме с другими невостребованными. И от вас не останется даже и следа. А сверху, для красоты... посадят цветочки. Петуньи какие-нибудь.
Он запер решётку, кивнул на поднос и добавил, не повышая голоса:
— Поешьте, а то тосты и какао остынут... и вам есть чем заняться сегодня.
Виктор вышел, тяжеленная дверь бункера заняла свое место, отрезая мать и сына от мира, так подло и низко предавшего их.
Эмили медленно, с трудом поднялась с лица сына. Её тело было тяжёлым, будто налитым свинцом.
— Давай поедим, — сказала она, её голос был пустым, как эхо в колодце.
Они ели механически, не глядя друг на друга. Омлет был идеально приготовлен, но он казался безвкусным, как бумага. Они запихивали в себя еду не из голода, а потому, что это был приказ.
Когда поднос опустел, Эмили отодвинула его и притянула Тома к себе, обняла его, прижала к своей обнажённой груди, где ещё отдавалась боль от пальцев Виктора. Его тело было тёплым, живым, единственной реальной вещью во всём этом кошмаре.
— Войди в меня, — прошептала она ему. — Ты мне нужен. Сейчас. Прямо сейчас.
Том повалил её на спину на матрас. Он вошёл в неё сразу на всю длину, и они начали двигаться. Это не было любовью или даже сексом в прежнем понимании. Это был ритуал. Единственный известный им способ заявить — мы ещё здесь, мы ещё чувствуем, мы существуем.
Ритм установился, тяжёлый и монотонный. И тогда Том спросил, уткнувшись лицом в её шею:
— Мам... они нас похоронили?
Эмили закрыла глаза. Она видела перед собой не лицо сына, а ту коробку из
Возможно когда-нибудь