Они добрались до дачи ещё затемно — электричка пришла чуть позже шести утра, и пока они шли от станции по холодной, покрытой инеем тропинке, небо только-только начинало сереть. Мороз щипал щёки, дыхание вырывалось белыми облачками. Мама куталась в пальто, молчала всю дорогу, только иногда бросала быстрые, почти испуганные взгляды на Артёма. Он нёс обе сумки и старался не смотреть ей в глаза — боялся увидеть там осуждение, отвращение или, что ещё хуже, равнодушие.
Дверь дачного дома открылась с привычным жалобным скрипом. Внутри было холодно, пахло сыростью и старыми берёзовыми вениками, которые висели под потолком в сенях. Мама сразу прошла в кухню, бросила сумку на лавку и замерла, обхватив себя руками.
— Иди... топи баню, — сказала она тихо, не оборачиваясь. Голос дрожал. — Там холодно, а я... я потом помоюсь.
Артём кивнул, хотя она этого не видела, и вышел во двор. Пока он растапливал печь в бане, сердце колотилось так сильно, что казалось, сейчас выскочит. Руки тряслись, когда он подбрасывал дрова. В голове крутилось одно и то же: «Она меня ненавидит. Она меня никогда не простит. Я всё разрушил».
Когда он вернулся в дом, мама уже сняла пальто. Стояла в одной лёгкой кофте и юбке, волосы растрепались от ветра. Она посмотрела на него — глаза огромные, тёмные, блестящие.
— Ты... всё ещё хочешь меня? — спросила она вдруг, почти шёпотом, как будто сама испугалась этих слов.
Артём замер. В горле встал ком.
— Да, — выдавил он. — Больше всего на свете.
Она сделала шаг к нему — неуверенно, словно проверяя, выдержат ли ноги. Потом ещё один. Остановилась в полуметре.
— Это неправильно... — прошептала она, но в голосе уже не было прежней твёрдости. — Мы не должны... никогда...
Он шагнул к ней сам. Обхватил её лицо ладонями — осторожно, будто она могла разбиться. Наклонился ближе, но не поцеловал — просто смотрел в глаза, чувствуя, как её дыхание касается его губ. Она не отстранилась, но и не приблизилась. Они стояли так долго — секунды тянулись, неловкость висела в воздухе, как густой туман. Сердце Артёма стучало так громко, что он был уверен: она слышит. Её руки дрожали у боков, пальцы сжимались и разжимались.
— Артём... — прошептала она, и в голосе сквозило смятение. — Я не знаю... не знаю, смогу ли я. Это... слишком.
Он кивнул, не отрывая глаз. Его большой палец провёл по её щеке — лёгкое, почти невесомое касание. Она вздрогнула, закрыла глаза на секунду.
— Тогда... давай просто посидим, — сказал он хрипло, хотя тело уже горело от близости.
Но она не ответила. Вместо этого медленно, как во сне, прижалась к нему грудью. Их губы встретились — не в поцелуе, а в лёгком касании. Неловком, робком. Она отстранилась почти сразу, щёки горели.
— Не здесь... — выдохнула она. — В бане... там теплее. И... никто не увидит.
Они пошли через двор молча, неловко — он шёл чуть позади, не решаясь взять её за руку. В предбаннике было уже жарко, воздух густой, пахло берёзовыми вениками и раскалёнными камнями. Мама остановилась посреди комнаты, повернулась к нему спиной, начала расстёгивать кофту — медленно, пальцы путались в пуговицах. Артём смотрел, не дыша, не в силах подойти ближе. Когда она осталась в белье, она замерла, не оборачиваясь.
— Помоги... — прошептала она еле слышно.
Он подошёл, дрожащими руками расстегнул лифчик. Ткань соскользнула, обнажив спину, плечи. Она повернулась — медленно, прикрывая грудь руками. Глаза полны смятения, щёки алые.
— Я... стесняюсь, — призналась она тихо. — Как девчонка. Перед тобой...
Брачная ночь