провел ладонью по её бедру, заставляя её вздрогнуть. — У меня аллергия на одежду. И я рад, что её на вас почти нет.
— Начнем с фантазий? — Костя облизнул губы, глядя на Марину, которая уже начала медленно поглаживать себя по ключицам. — Кто первый рискнет вывалить свою самую грязную мысль на этот гранит?
На кухне воцарилась такая тишина, что было слышно, как пузырьки шампанского лопаются в бокалах. Марина, сидевшая рядом со мной, обхватила свой бокал обеими руками, словно пытаясь согреться, хотя в комнате становилось всё жарче. Её прозрачная сетка белья почти ничего не скрывала, и под пристальными взглядами троих мужчин её кожа начала покрываться нежным розовым румянцем.
— Марина, — мягко произнесла Алиса, подаваясь вперед. — Ты начала говорить о «визуальном рабстве». Расскажи нам. Детально. Мы хотим это видеть в своих головах так же ясно, как видим тебя сейчас.
Марина сделала глубокий глоток, зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза, в них уже не было стеснения — только темный, маслянистый блеск признания.
— Моя фантазия... — начала она тихим, слегка дрожащим голосом. — Это не про боль. Это про абсолютное исчезновение моей воли. Я представляю себя в огромном зале, где-нибудь в старинном замке. В центре стоит длинный каменный стол, и я лежу на нём... совершенно нагая.
— Но я не просто лежу. Я зафиксирована. Мои запястья и лодыжки притянуты к углам стола тонкими шелковыми лентами — они не режут кожу, но не дают сдвинуться ни на миллиметр. Я — центр композиции. Моё тело пахнет медом и корицей, а на мне... на мне разложена еда.
Марина перевела взгляд на Виктора, который сидел напротив, и его дыхание стало тяжелым. — На моих бедрах лежат гроздья холодного винограда. В ложбинке между грудей — колотый лед и дольки сочного персика. На животе, прямо вокруг пупка, разлито густое, тягучее красное вино.
— И вот заходят мужчины, — она обвела взглядом нас троих. — Вы.. И вы начинаете брать еду. Но правила жесткие: вам нельзя пользоваться приборами. Только руками... и губами. Костя, её муж, непроизвольно сжал кулаки, а Алиса одобрительно кивнула: — И ты не можешь пошевелиться, когда они выбирают кусок или фрукт прямо с твоей кожи? — Да, — выдохнула Марина. — Я чувствую, как пальцы Виктора давят на мою плоть, когда он берет виноградину. Как он случайно — или специально — проводит подушечкой большого пальца по внутренней стороне моего бедра. Я чувствую холод льда, который тает от моего жара и стекает вниз, к паху, а кто-то из вас... возможно, ты, — она посмотрела на меня, — слизывает эти капли, пока я кусаю губы, чтобы не закричать.
Марина описывала это так ярко, что мы все буквально видели эту картину. Её собственное тело на кухне начало реагировать: соски под сеткой стали острыми, а живот судорожно втягивался. — Самое острое в этом — моё бессилие. Вы едите, пьете, обсуждаете свои дела, смеетесь, используя меня как мебель. Вы можете выжать сок апельсина прямо на мою грудь и смотреть, как он медленно обволакивает соски. И когда вы насытитесь... когда стол будет пуст, а я буду вся покрыта соками и липким медом... вы начнете брать «десерт». Но только тогда, когда я буду уже на грани безумия от невозможности пошевелиться и коснуться себя.
Настя, сидевшая по другую сторону от меня, потянулась за клубникой из вазы в центре стола. Она медленно обмакнула ягоду в сливки и, глядя Марине прямо в глаза, положила её себе в рот. — Знаешь, Мариночка, — Настя
Жаркое лето 2010 первая часть