выкрикнула, но сразу сбавила тон. - Потому что мать... она же... как ты на неё смотреть будешь? Как ты с ней в одной постели спать будешь, зная, что её... что она...
Она не договорила. Я помог:
— Зная, что её трахали всей толпой на камеру? Что она сама напросилась? Что из неё текло, как из дырявого ведра?
Оля поморщилась, но не отвела взгляда.
— Да. Зная всё это.
Я вздохнул. Дорога впереди была пустой, и я позволил себе говорить медленно, почти размышляя вслух.
— Понимаешь, Оль... Я её люблю. Не так, как в кино показывают. Не той любовью, от которой бабочки в животе. Это всё прошло давно. Я люблю её... памятью. Воспоминаниями. Тем, что мы вместе прошли. Тем, как я её оттуда вытащил. Как мы строили эту жизнь, как у нас всё было - машины, квартиры, достаток. Как она смеялась, когда мы купили первую иномарку. Как плакала, когда родилась ты. Это всё - моё. И это никуда не делось.
— А сейчас? - тихо спросила Оля.
— А сейчас... - Я помолчал. - Сейчас я смотрю на неё и вижу всё сразу. И ту девчонку из деревни, и ту стерву, которая вчера трахалась в баре. И знаешь, что самое смешное?
— Что?
— Она всегда такой была. Просто раньше я не видел. Или не хотел видеть.
Я рассказал Оле то, о чём молчал шестнадцать лет. Про измены. Про те случаи, которые замечал, но проглатывал. Про того студента в Минске, которого я застал у нас дома, когда она делала вид, что он просто «помогал с ремонтом». Про командировки, из которых она возвращалась с каким-то новым, чужим блеском в глазах. Про её взгляды на других мужчин, которые я ловил годами и убеждал себя, что это просто так, ерунда.
— Она никогда не была святой, Оль. И я не святой. У меня тоже было. Мы оба... такие. Просто раньше это было тихо, под одеялом. А теперь - на всю катушку. При свете софитов.
Оля молчала, переваривая.
— И ты не чувствуешь вины? - спросила она наконец. - За то, что подтолкнул? За Боба, за фото, за этого «фотографа»?
Я покачал головой.
— Нет. Не чувствую. Потому что я не подталкивал. Я просто... убрал препятствия. Открыл дверь. А уж заходить или нет это она решала сама. Каждый раз сама. Когда соглашалась на фото. Когда шла в бар. Когда пила ту дрянь. Когда говорила «да» тем мужикам. Это был её выбор, Оль. Не мой.
— Но ты же знал, чем кончится!
— Знал. - Я кивнул. - И что? Я должен был запереть её дома? Связать? Не пускать? Она бы всё равно нашла способ. Такие, как она, всегда находят. Или такие, как я, - я усмехнулся, - всегда находят способ не мешать.
Подъехали к аэропорту. Мы сидели в тишине, глядя на людей с чемоданами, на прощания и встречи, на эту нормальную жизнь, которая текла мимо нас.
Оля повернулась ко мне. В её глазах стояли слёзы, но она не плакала.
— Пап, я боюсь за тебя. Ты там один с ней... с этим... Ты не сорвёшься? Не сделаешь глупость?
— Не сделаю, - твёрдо сказал я. - Я обещаю.
— Поклянись.
— Клянусь. - Я взял её за руку. - Я закончу эту историю, Оль. По-своему закончу. Но без глупостей. Обещаю.
Она посмотрела на меня долгим взглядом, пытаясь понять, вру я или нет. Потом кивнула, выдохнула.
— Ладно. Верю.
Мы обнялись на прощание. Крепко, по-настоящему. От неё пахло её духами, самолётом и молодостью - всем тем, чего уже не было в нашей с
Мой друг Коля Шевченко. часть 3