Ординаторская пахла кислым чаем, хлоркой и застарелым человеческим страхом, который не выветривался здесь десятилетиями. Алексей потер переносицу, там, где дешевая оправа очков натерла болезненные красные канавки. Без них буквы на пожелтевших бланках расплывались в серую слизь, а с ними — впивались в сетчатку, вызывая тупую пульсацию в висках.
Он очень не хотел идти домой...признаться, уже давно вообще туда не хотел...находя различные поводы что бы подольше посидеть тут...
Дома была жена - Лена. Её вечно поджатые губы и эта её «пассивная святость» душили его сильнее, чем тесные стены больницы. В спальне его ждала привычная холодная пустыня. Даже те моменты, которые в памяти других мужчин оставались вспышками страсти, для Алексея превратились в механическую пытку. Лена была красива той безупречной, пугающей красотой, которая бывает у манекенов: длинные, точёные ноги, аккуратная грудь второго размера с вечно торчащими сосками — будто застывшими не от возбуждения, а от внутреннего мороза.
Он вспомнил, как она сосала ему член — её пухлые, влажные губы двигались со старательной, ритмичной точностью...если бы не одно, но... этом акте не было ни капли живого соития, только молчаливое, тошнотворное «на, возьми меня, только оставь меня в покое». Когда он входил в неё, она просто ложилась на спину, раскинув свои бесконечные ноги, и замирала. Он двигал её телом, как хотел — оно было податливым, мягким, но эта абсолютная покорность унижала его больше, чем если бы она открыто его презирала...хотя Этого она и не скрывала постоянно обзывая его и пытаясь чем то зацепить и унизить...Он чувствовал себя не мужем, а некрофилом, совершающим ритуал над остывающей плотью.
Алексей вздохнул и придвинул к себе глянцевый журнал, забытый на столе Мариной — той самой медсестрой, чьи озорные глазки и пухлые губы вызывали у него болезненный укол желания и робости одновременно. Днем он использовал этот журнал как предлог, чтобы лишний раз коснуться её руки, расспрашивая о «влиянии лунных фаз на абстинентный синдром», сознательно не слушая что она отвечает, просто наслаждался ее звонким мелодичным голосом. Она смеялась, и её смех был живым, в отличие от тишины в его квартире.
Сейчас, в одиночестве, он перелистывал страницы с дешевыми гороскопами, пока взгляд не зацепился за статью: «Скракральное число 33: Архитектура Хаоса». В тексте упоминались масонские градусы, возраст Христа и оккультные циклы.
— Софистика, — прошептал Алексей. — Логическая ловушка для дураков.
Но рука, буквально сама потянулась к тетради в дерматиновой обложке, где он годами собирал свою шизанутую диссертацию с уже полюбившимся ему названием «геометрия безумия». Перед ним лежали записи о пациентах в состоянии делирия.
· Киев, 2026 год. Пациент Ковальчук. Бредит «черными углами», которые сжимаются каждые тридцать три минуты.
· Лондон, 1993 год. Мистер Уотсон. Описания существ с «раздвижными челюстями», лишенных теней. Ровно 33 года назад.
· Ашхабад, 1960 год. Пациент Бердыев. Кричал о «треугольных клювах», выходящих из стыков плит. Еще 33 года назад.
Алексей почувствовал, как по спине пробежал холод. Он лихорадочно начал рыться в телефоне, выискивая дату миссии в Индии, о которой читал в архивах. 1927 год. Снова разница в 33 года.
— Да бред какой то, пронеслось в голове, но что-то в этом есть отозвалось странное эхо сознания...
«Делирий не есть распад сознания, — быстро застрочил он, и ручка царапала бумагу, как коготь. — Это его синхронизация. Мы называем это болезнью только потому, что не в силах вынести открывшуюся закономерность. Если тысячи людей, разделенных десятилетиями и океанами, видят одну и то же тень в углу под одним и тем же углом — значит ли это, что существуем мы, а не она?»
Гиперскромник