прядь волос, как её халат едва слышно шуршит при ходьбе, как её живое, пульсирующее присутствие делает эту стерильную больницу почти обитаемой.
— «Поздно. Приличные девушки уже спят... или не спят, но явно не с коллегами-неврастениками обсуждают магию чисел», "а не приличные спать не должны по идее"— пронеслось в голове. Но образ Лены, застывшей в их квартире в ожидании его возвращения, вызвал такой приступ тошноты, что он решительно напечатал сообщение:
«Марина, простите, что беспокою в такой час. Я застрял в ординаторской с вашим журналом и этой темой про число 33. Пытаюсь свести концы с концами в своей диссертации, и мне катастрофически не хватает того, о чем вы говорили днем. Освежите мою память, если не очень заняты. Еще раз простите за беспокойство».
— Нажал «Отправить». Перечитал.
— Боже, какой дебилизм, — Алексей закрыл лицо рукой. — «Вшивая интеллигентность». Надо было просто написать «Привет, мне плохо, давай забухаем и потрахаемся». Но нет, я же врач. Я же ученый.
— Телефон вздрогнул почти мгновенно.
— «Алексей Дмитриевич? Какая приятная неожиданность. Я как раз пила чай и думала, дочитали вы до главы о "точках невозврата" или нет. Вас можно набрать?»
— Да, — выдохнул он в пустую комнату, чувствуя, как ладони мгновенно стали влажными. — Да, конечно.
— Звонок раздался через секунду. Мелодия показалась оглушительной в гробовой тишине больничного коридора. Он ответил, стараясь, чтобы голос не дрожал, и приготовил ручку, чтобы делать наброски на полях своего «чайного» круга.
— Алло? — его голос прозвучал глухо.
— Алексей Дмитриевич, вы звучите так, будто только что увидели одного из своих пациентов в зеркале, — раздался в трубке её смех, звонкий и какой-то слишком интимный для делового разговора. — Неужели тридцать три так вас напугали?
— Знаете, Марина... когда цифры начинают выстраиваться в очередь, это перестает быть математикой. Это становится диагнозом. Вы говорили днем, что это «угол поворота ключа». Что вы имели в виду?
— О, вы всё-таки слушали! А я думала, вы только на мою грудь смотрели — она сделала паузу, и Алексей почти кожей почувствовал её улыбку на том конце провода. — Послушайте, это сложно объяснить по телефону. Это... визуальная софистика. Нужно видеть схемы. Помните, я говорила про тридцать три позвонка? Так вот, это не просто кости. Это антенна или коридор...
— Я вижу закономерности в датах смерти, Марина. 33, 66, 99... Это не бред. Это расписание.
— Вот об этом я и говорю! — её голос стал серьезнее, тише, вибрируя какой-то странной, интимной тревогой. — Но вы не всё нашли. В моем журнале вырвана одна страница. Там была схема... Она объясняет, почему ваши алкоголики в «белочке» видят тех же тварей, что и наркоманы в терминальном передозе.
Алексей замер, прижимая трубку к уху. В ординаторской стало так тихо, что он слышал собственное сердцебиение.
— Наркоманы? — переспросил он. — Но это разная этиология, Марина. Галлюцинации при абстиненции и при интоксикации опиатами...
— Доктор, оставьте свою академическую спесь для конференций, — мягко перебила она. — Мой брат... он умер от золотого укола пять лет назад. Я была рядом. И я видела, как он смотрел в тот же угол, о котором вы пишете в своей тетради. Он кричал не о чертях, Алексей Дмитриевич. Он кричал о «геометрических жнецах», которые вырезают из нас волю. Он видел их за тридцать три секунды до того, как его зрачки перестали реагировать на свет.
Алексей почувствовал, как по спине пробежал настоящий, ледяной холод. Это уже не была просто «диссертация». Это становилось чем-то личным.
Доминируй, унижай, властвуй