на кухню варить кофе. Запах зерен начал перебивать запах адреналина. Она обернулась, опершись о дверной косяк, и внимательно посмотрела на Алексея.
— Алексей, — начала она тихим, вкрадчивым голосом. — А ведь вы женатый человек. - Я вижу кольцо у вас на пальце, протянула она, вы его непрячите в принципе как многие на нашей работе...
Он замер с салфеткой у рта. — Да. Женат.
— Почти полночь, — Марина посмотрела на настенные часы, которые показывали 23:33. — Почему вам не звонит супруга? Почему не ищет вас среди ночи? Разве она не должна волноваться, где её муж-доктор... теперь будете объясняться наверняка почему с разбитой губой домой приехали?
Алексей горько усмехнулся. Образ Лены, лежащей на спине в темной комнате, возник перед глазами с пугающей четкостью. — Она не позвонит, — ответил он, глядя в свой бокал. — Лена сейчас занята. Она смотрит инстаграм или еще что то. Для неё меня не существует, пока я не пересекаю периметр её необходимостей. И, честно говоря... я не уверен, что она вообще заметит, если я не вернусь.
Марина сделала шаг к нему, держа в руках две маленькие чашки кофе. — Значит, в вашей жизни тоже есть своя «геометрия безумия», только без алкоголя? — она поставила кофе на стол и коснулась его руки. — Расскажите мне о ней?
Алексей сделал глоток обжигающего кофе, чувствуя, как кофеин и алкоголь вступают в странную реакцию, обостряя чувства. Он посмотрел на Марину — живую, теплую, с растрепавшимися после потасовки волосами — и плотину прорвало.
— Моя жизнь — это чертеж, Марина, — начал он, и голос его звучал глухо, срываясь на хрестоматийную горечь. — Лена... она как идеальная геометрическая фигура. Холодная, безупречная и абсолютно статичная... Только давайте сразу без жалости, хорошо... Я прихожу домой, и воздух там будто застывает. Мы не разговариваем — мы обмениваемся функциональными звуками. А в спальне...
Он замолчал, рассматривая свои руки, всё еще дрожащие.
— В спальне я чувствую себя лишним элементом. Она ложится, закидывает свои длинные ноги, и всё. Она дает мне свое тело, как дают милостыню на паперти — с тем же выражением лица, полным скрытого презрения и скуки. Я вхожу в неё, а она смотрит мимо или просто закрывает глаза. Я пытаюсь достучаться до неё, вызвать хоть стон, хоть каплю живого пота, а натыкаюсь на торчащие соски, которые твердеют не от страсти, а от этого её внутреннего холода. Это не секс, Марина. Это некрофилия с живым человеком. Она называет это долгом, а я называю это медленным убийством моей души. Она постоянно пытается меня задеть, унизить, напомнить, что я — всего лишь посредственный врач с кучей комплексов. Наверняка это так и есть и наверное не так... Это правда чистой воды... я раньше наверное был другим, не особо правда могу сам себя описать каким я был и каким стал... но может этот дисер меня изменил...уже не знаю да же...
Марина слушала молча, не отводя взгляда от его разбитой губы. В её глазах больше не было озорства — только глубокое, почти материнское сочувствие, смешанное с чем-то темным и хищным.
Она медленно поставила свою чашку на стол и подошла к нему вплотную. Запах кофе смешался с ароматом её кожи и шелка.
— Значит, «геометрия безумия» в чистом виде, — прошептала она. — Знаете, Алексей... вы слишком долго жили в мире прямых углов и холодных линий. Вы так привыкли к этому льду, что почти забыли, каково это — касаться чего-то, что не сопротивляется, а жаждет.
Телепортация в юность. часть 5