Кабинет тонул в сумерках, которые не мог разогнать даже свет настольной лампы. Воздух здесь был странным — тяжелым, с едва уловимым привкусом морской соли и старой, гнилой бумаги, хотя мы находились в самом сердце Киева, на Владимирской.
Я смотрел в глубокие, неестественно голубые глаза этой блондинки. «Даже симпатичная», — проскользнула подлая, липкая мысль, совершенно неуместная для человека, пришедшего просить о смерти. Грудь уверенного второго, скорее да же наверное третьего размера — под строгой блузкой не разберешь, но ножки, перекинутые одна на другую, были длинными, ровными и пугающе неподвижными. Она не шевелилась, словно восковая фигура, пока тишину не прервало сухое покашливание.
— Да... Да, — я встрепенулся, осознав, что слишком долго изучаю её лодыжки. — Конечно. Меня зовут Станислав, можно Стас. Собственно, начнем...
Я сцепил пальцы в замок.
— Мне сорок шесть. Семья есть: жена и дочка одиннадцати лет. Есть работа — со стороны даже вполне приличная. Работаю экологом по богом забытым окраинам страны в международной компании. Знаете, если все вокруг мечтают о поездках за границу, телках или деньгах... я просто хочу умереть. Казалось бы, что сложного?
Я криво усмехнулся, глядя, как она делает пометку в блокноте. Перо скрипело по бумаге, и этот звук напомнил мне скрежет когтей по металлу.
— Обязательства мешают. У ребенка частная школа, жена — классическая домохозяйка, машина в кредите. Купили квартиру, но там голые стены, нужен ремонт, а пока живем в съемной, зато в центре... Так что есть определенные долги. Вы понимаете? Я не могу просто выйти в окно — страховка не покроет самоубийство, а долги перейдут на них.
Блондинка подняла голову. Если думаете что мне нужна жалость то мимо... нет однозначно. Как я думаю главная проблема сексуальная неудовлетворенность жизнью... бывает такой диагноз доктор? она медленно отложила ручку. Звук удара пластика о дерево в пустом кабинете прозвучал неожиданно гулко, поставив жирную точку в моей исповеди. Она не спешила отвечать. Вместо этого она откинулась на спинку массивного кожаного кресла и внимательно посмотрела на меня — не как врач на пациента, а как оценщик на антикварную вещь, у которой под слоем пыли может обнаружиться подлинное клеймо мастера.
— Умереть, значит? — она произнесла это тихо, почти нежно. — Знаете, Станислав, в Киеве сейчас каждый второй хочет либо умереть, либо уехать, либо разбогатеть так, чтобы за него умер кто-то другой. Владимирская — улица старая, она видела и не такие драмы. Но ваш случай… он какой-то «чистый». Без лишнего пафоса.
Она встала. Её движения были текучими и неестественно плавными для обычного человека. Она подошла к окну, за которым вечерний город уже начал зажигать свои огни. Я невольно засмотрелся на её силуэт. Блузка из тяжелого шелка при каждом движении подчеркивала изгиб спины, а разрез на юбке приоткрывал ровную линию бедра.
— Вы говорите об обязательствах, — продолжала она, не оборачиваясь. — Кредиты, школа, ремонт… Это ведь просто социальный шум, Стас. Пена. Вы эколог, вы знаете, как ведет себя система перед коллапсом. Она начинает потреблять саму себя.
Она медленно повернулась, и я заметил, что её верхняя пуговица на блузке будто сама собой расстегнулась. Или мне просто хотелось в это верить? Она подошла к моему креслу и присела на край стола, совсем рядом со мной. Запах её парфюма — смесь белых цветов и холодного металла — ударил в голову сильнее любого алкоголя.
— А что, если я скажу вам, что есть способ обнулить все счетчики? Не выходя в окно. Сохранив тело, работу и даже эту вашу… — она сделала паузу, слегка наклонившись вперед, так что
Жизнь во сне и... наяву