Лёха Шпякин вернулся из армии таким же раздолбаем, как и был. Родители его кормить не хотели и он, скрипя зубами пошел устраиваться на работу. На текстильной фабрике его взяли наладчиком станков — работа непыльная, но скучная до зевоты. Каждый день одно и то же: регулировка механизмов, смазка деталей, устранение мелких неполадок.
Как специалист он был, прямо скажем, так себе. Часто косячил с настройками, а сложные поломки предпочитал спихивать на более опытных коллег. Но начальство закрывало глаза на его промахи — сказывался дефицит кадров, а Лёха Шпякин человек был тихий, не прогуливал да и бухал в меру.
А вот что Лёху действительно радовало, так это то, что на фабрике трудилось немало молодых и не очень ткачих— горячих, пьющих, жадных до блуда и всегда готовых развлечься. Леха Шпякин был, конечно, парень крайне неказистый, прыщавый и одевался, как нищеброд, но мужиков на фабрике работало немного и потому Лёха таки верил, что однажды и ему улыбнется праздник.
Поначалу девки откровенно потешались над неказистой внешностью Лёхи, его сутулые плечи, худоба и неуверенная походка становились предметом шуток в курилке и к нему намертво приклеилась кличка Дрыщ. Зовите Дрыща, — говорили текстильщицы, когда случалась какая-то производственная необходимость.
Но всё изменилось в один из обычных рабочих дней. Верка —немолодая хамоватая ткачиха с громким голосом и массивной задницей, вздрагивающей при ходьбе как студень — как-то задержалась вечером после смены. Случайно столкнулась с прилично выпившем со слесарями Лёхой в грузовом лифте. По ее словам, когда двери лифта закрылись, он резко прижал Верку к стене кабины — молча задрал подол синего рабочего халата и сунул руку в трусы, шаря в ее густо заросшей промежности. Его грязные от въевшегося машинного масла пальцы почти полностью погрузились в ее глубокую горячую вагину. Верка не сопротивлялась, слишком долго ждала она хоть какого-то мужского внимания.
С трудом развернув неповоротливую тетку, по возрасту годящуюся ему в матери к себе спиной, Леха грубо задрал ей халат и стянул трикотажные трусы, обнажив огромную бледную задницу. Верка, возбужденно сопя, оперлась руками о груду материи на поддоне, замерев в нетерпеливом ожидании. Лёха, чуть повозившись и гремя пряжкой ремня, вошёл в неё резким толчком. Верка охнула от остроты ощущений, непроизвольно громко пернула, но тут же замерла, почувствовав размер и мощь его мужского достоинства. — Ох ты ж бля...давай родной — только и смогла выдохнуть она, когда волна удовольствия прокатилась по телу.
На следующий день в раздевалке Верка, раскрасневшаяся и взбудораженная, рассказывала подробности своим подругам. Её рассказ был настолько красочным, что бабы то и дело охали, ахали и переглядывались между собой.
«Да вы, сучки не поверите, какие там размеры!» — возбуждённо шептала Верка, окружённая толпой заинтересованных слушательниц. «И как он этой штукой меня прямо в лифте... просто пиздец! А главное все молча! Молча нагнул, молча выебал и молча ушел ни сказав, ни слова...
После этого случая отношение к наладчику Шпякину резко изменилось. Те, кто ещё вчера подшучивал над его внешностью, теперь бросали на него заинтересованные взгляды. В курилках всё чаще стали звучать фразы: «А ведь Верка врать не будет»
Слухи множились как на дрожжевом тесте. Даже в бухгалтерии, куда редко долетал производственный шум, уже знали все подробности. Теперь, когда Лёха проходил мимо компании работниц, разговоры стихали, а потом возобновлялись с удвоенной силой. Его имя стало нарицательным, превратилось в объект обсуждений, шуток и мечтаний.
Следующей попробовала Лёхин член жена его бригадира Наталья, смазливая, разбитная бабенка, мать двоих детей. По слухам, не осталось ни одного мужика, от молодого слесаря до седого мастера, кто бы не
Скорый-скорый поезд. Часть 2