- Штурман. Но вот должен привести новый траулер из Киева в Ленинград. Буду на нем ответственным. Почти капитан на месяц.
Они это оценили. Разговор потек легко и непринужденно. Я шутил, рассказывал безобидные байки из мореходки, они смеялись. Оля смеялась тише Тани, но ее карие глаза искрились живым, заинтересованным светом. Она задавала точные вопросы: про то, как устроен траулер, не страшно ли в шторм, какие страны видел. Чувствовался ум, не просто праздное любопытство.
— Завтра Девятое мая, — сказала вдруг Таня: - Салют будет над Днепром. Идете смотреть?
Я посмотрел на Олю. Она слегка опустила ресницы, будто разглядывая свое уже растаявшее мороженое.
— Я с удовольствием! - сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно: - Но не знаю хороших точек.
— Мы обычно с Олей ходим на Владимирскую горку: - быстро сказала Таня, явно играя в сваху: - Оттуда весь Подол и Днепр как на ладони. Народу, правда, много.
Оля подняла глаза и встретилась со мной взглядом. В ее взгляде было что-то вроде вызова и согласия одновременно.
— Если вам не страшно толпы... - сказала она.
— Я толпы не боюсь! - пошутил я: - Меня в метро в час пик не сомнут. Габариты.
Она улыбнулась, и это была уже не вежливая, а настоящая, чуть смущенная улыбка, от которой на ее щеках появились ямочки.
— Ну, тогда... - она взглянула на часы, маленькие, с синим циферблатом: - Давайте здесь же, у этого киоска. В восемь вечера. А то потом к горке не пробьемся.
— Договорились! - кивнул я, и внутри что-то легко и радостно ёкнуло.
Мы попрощались. Я еще долго сидел на скамейке, глядя им вслед. Они шли, обнявшись, что-то живо обсуждая, и Оля один раз обернулась. Поймав мой взгляд, она быстро отвернулась и ускорила шаг.
Вернувшись в свою тихую гостиничную «квартиру», я не мог унять внутреннее возбуждение. Образ Оли не отпускал: живые карие глаза, смущённая улыбка, тот низкий, тёплый голос. Всё это будило во мне что-то давно уснувшее — острое, щемящее желание.
Спальня была погружена в полумрак. Я лёг на кровать, и тело само потянулось к разрядке. Ладонь скользнула под резинку трусов, нашла уже напряжённую, горячую плоть. Сжал крепче, начав привычные, размеренные движения.
Но сегодня это было не механическое удовлетворение. Каждое движение было подкреплено фантазией. Я представлял, как могла бы дрогнуть её рука, если бы я взял её за локоть. Как пахли бы её волосы в темноте. Как она могла бы тихо ахнуть, если бы наша встреча завтра повернулась иначе. Дыхание участилось, в ушах зазвенела тишина комнаты, нарушаемая лишь шорохом ткани и прерывистыми вздохами. Нарастающая волна чувства была стремительной и неудержимой. Я ускорил ритм, сжал сильнее, и через мгновение тело выгнулось в немой судороге, отпуская долгожданную разрядку горячими толчками.
Я лежал, глядя в потолок, чувствуя, как спадает напряжение в мышцах и возвращается ровное дыхание. Влажная прохлада на коже напоминала о только что пережитом. Стыд был мимолётным, как дуновение. Гораздо сильнее было другое чувство — ясное осознание силы своего желания и твёрдое предвкушение завтрашнего дня. Опасная игра началась, и первая, тайная партия в ней осталась за мной.
9 мая выдалось тёплым, по-настоящему весенним вечером. Я пришёл к условленному месту у киоска с мороженым за десять минут до восьми, нервно поправляя воротник рубашки. В кармане бренчала плоская бутылочка «Рябина на коньяке» - на всякий случай, для храбрости. А храбрости требовалось: перед выходом я выпил в номере две хорошие рюмки из этой бутылки. Тёплая волна разлилась по телу, притупив остроту сомнений и придав уверенности.
Вечер в ресторане