и медленно подносит наконечник к губам — облизывает его языком. Глаза ее не отрываются от моих, алые, гипнотизирующие, полные насмешки и... восхищения? «Вкусно», — мурлычет она. Свободной рукой она делает движение — всего лишь указательный палец, изогнутый в легком жесте, как будто зовет на поцелуй, — и лук вырывается из моих пальцев, повинуясь невидимой силе. Он парит к ней, она ловит его небрежно, осматривает, фыркает. «Игрушка для детей», — и отбрасывает в сторону. Лук падает на пол с глухим стуком. Я ахаю, пытаюсь шагнуть назад, но она вытягивает руку вперед — ладонь раскрыта, пальцы раздвинуты, — и невидимая волна прижимает меня к ближайшей стене. Удар смягчают крылья, руки раскинуты, ноги прижаты, тело парализовано. Не могу пошевелиться. «Что... отпусти меня», — шиплю я, но голос дрожит, страх смешивается с возбуждением, которое она раздувает одним взглядом.
Суккуб подходит медленно, цокая шпильками, хвост ее хлещет воздух, как плеть, готовая ударить, крылья слегка расправлены. Она останавливается в шаге, изучает меня — глаза скользят по моему телу: по крыльям амура, тонким и пернатым, по облегающей тунике, что подчеркивает мою грудь, по бедрам, по ногам. Я физически чувствую ее, как будто касание невидимой руки властно, но аккуратно. «Какая красота», — шепчет она, восхищенно, как ценитель искусства. «Ты сексуальна, Николь, как богиня. Твои формы — совершенство: эта грудь, что вздымается от страха, эти губы, приоткрытые и манящие, и... о, твоя похоть, она сочится из тебя».
Ее пальцы — длинные, с черными ногтями — касаются сначала моего лица. Гладят щеку, спускаются по шее, вызывая мурашки. А я корчусь внутри, но тело не слушается, только нарастает жар. Она проводит ладонью по моей груди, сжимает сосок через ткань, и я стону тихо, против воли: «Прекрати... сука...». Но она смеется. «Ты чувствуешь это? Свою похоть, возбуждение — оно пульсирует, как сердце. Ты только что мастурбировала, глядя на тех смертных, да? Твои пальчики еще в смазке». Она хватает мою руку — ту самую — подносит к губам и облизывает пальцы: средний и указательный, и ее глаза вспыхивают ярче. «Сладко... я чувствую твою суть, Николь. Чистая похоть».
Я краснею, лицо горит от унижения и желания, но она не останавливается: одной рукой берет меня за горло — пальцы сжимают нежно, но властно, перекрывая воздух ровно настолько, чтобы я слегка опьянела. Большой палец поглаживает пульсирующую венку на шее. «Ты такая живая, такая манящая, полна силы», — шепчет она, а вторая рука скользит ниже, по животу, под тунику, пальцы проникают между ножек. Я ахаю, тело выгибается дугой, несмотря на прижимающую силу: «Нет... отпусти!», — но голос мой — стон, киска уже течет. Смазка обволакивает ее пальцы, горячие и настойчивые. Она вставляет один палец внутрь, медленно, кружа, чувствуя, как я сжимаюсь вокруг него, и мурлычет: «Какая ты мокрая, Николь. Твоя похоть — океан, а не эти жалкие капли, что ты раздаешь смертным. Я чувствую ее... она заряжает меня». Я не могу отвести взгляд, дыхание сбивается, бедра инстинктивно подаются навстречу ее движениям.
Она подходит ближе. Ее тело прижимается ко мне — ее грудь трется о мою грудь, соски твердые, хвост обвивает мою ногу, кончик хлещет по бедру как предупреждение. «Я восхищаюсь тобой, милая», — шепчет она прямо в ухо. Горячее дыхание обдает кожу, вызывая мурашки. «Ты умна, так наблюдательна — видишь, что миром правит похоть, а не эта ваша 'чистая любовь'. Ты правильно понимаешь суть вещей, Николь. Амуры слепо выполняют приказы, но ты... ты играешь с огнем. Тебе не нужен этот лук
Пленница. Побег или неволя. Часть 14